Александр Зорич 
Боевая машина любви

Свод Равновесия – 3

Александр Зорич
Боевая машина любви

КАРТА ВАРАНА И ФАЛЬМА, 65 ГОД ЭДК:

ПРОЛОГ

Барон Вэль‑Вира велиа Гинсавер сидел в резном деревянном кресле и апатично перебирал можжевеловые четки.
Ноги его были накрыты медвежьей шкурой, зрачки бесцельно блуждали пустотой зала для аудиенций. Справа от барона на треножнике лежали свежие угли. То и дело Вэль‑Вира подносил руки к треножнику и подолгу грел их.
С тех пор, как погибла Радна, он все время чувствовал холод и никак не мог согреться. Как будто Радна забрала с собой часть его жизненного тепла. Иногда Вэль‑Вире казалось, что дни его сочтены и вслед за Радной уйдет и он сам.
Дверь зала распахнулась. На пороге возник дворецкий. Судя по выражению его лица, он был готов к незаслуженной взбучке со стороны господина.
– Милостивый гиазир, извольте принять… – начал дворецкий, но Вэль‑Вира грубо оборвал его.
– Я что, плохо объяснил тебе? Меня не беспокоить!
– Вы очень ясно объяснили, милостивый гиазир. Очень ясно. Но только там бароны Маш‑Магарт пожаловали. Барон Шоша и баронесса Зверда.
– Да хоть владетели воздуха и тверди! – взревел Вэль‑Вира.
От пережитого горя его рассудок стал нечуток к таким аристократическим безделкам, как этикет или благоговение перед владетелями воздуха и тверди.
– Но мы не можем их не принять! Это будет более, чем оскорбление, – частил дворецкий. – К тому же, они приехали выразить соболезнования в связи с вашей, то есть нашей, – поправился дворецкий, – утратой.
Вэль‑Вира бросил на дворецкого яростный взгляд. Впрочем, осмысленности в нем теперь поприбавилось. Дворецкому показалось, что его увещевания подействовали.
– Ах, соболезнования! Вот оно что! Они приехали выразить соболезнования! Ну тогда милости просим, – со злым сарказмом заключил Вэль‑Вира.
Некоторое время спустя в зале появились бароны Маш‑Магарт: одетая в траурные белые одеяния баронесса Зверда, чья резкая, агрессивная красота всегда настораживала Вэль‑Виру, и ее супруг барон Шоша – невысокий, немного тучный, но очень крепкий мужчина, с виду тянущий лет на сорок.
Войдя в зал, бароны церемонно опустили глаза долу.
– Любезный сосед наш, друг, брат. Прознав о вашей утрате, мы не могли не содрогнуться в ужасе. Смерть госпожи Радны была огромной потерей для нас. И напоминанием о том, что всякая жизнь имеет конец. В том числе и наша.
Покончив со своей методичной декламацией, Зверда выразительно посмотрела на мужа. Барон Шоша, сделав невероятно серьезное лицо, пророкотал:
– Жаль девку. Красивая была. Короче, приносим соболезнования.
– Да‑да, – поспешила вклиниться Зверда. – Со своей стороны, мы сделаем все возможное, чтобы облегчить вам, любезный Вэль‑Вира, боль утраты.
Зверда горестно вздохнула и худо‑бедно изобразила на своем лице скорбь. Шоша мысленно отметил, что его жена сегодня не в ударе.
Но Вэль‑Вира, казалось, ничего не замечал. Он сидел на своем кресле и пялился в одну точку, расположенную далеко за спинами супругов Маш‑Магарт.
Зверда и Шоша переглянулись. Может быть, пора уходить?
– И где же вы были эти пять дней? – вдруг заговорил Вэль‑Вира.
– Мы только позавчера узнали о случившемся, – соврала Зверда. – Пока собрались, пока выехали к вам… Да и пурга сильная была – вот только сейчас до Гинсавера добрались.
– Значит, вы не знали о случившемся. Так? – Вэль‑Вира наконец соизволил поместить Зверду в фокус своего зрения.
Баронесса вдруг осознала, что по‑прежнему влюблена в своего соседа из замка Гинсавер. Но она быстро отогнала эту мысль прочь – сейчас вспоминать о чувствах было совсем некстати.
– Нет, мы не знали, – кротко отвечала Зверда.
– Не знали, – буркнул Шоша.
– А следы медведицы и черепахи, что я нашел близ изуродованного тела Радны? Разве это были не ваши следы!?
Этот вопрос застал Зверду и Шошу врасплох. Конечно же, это были их следы.
– О чем это вы, Вэль‑Вира? – подала голос Зверда.
– По‑моему, вы забываетесь, – буркнул Шоша.
– Пусть я забываюсь. Но разве не правда, что в тот вечер ваши кони, любезные бароны, еще долго слонялись по окрестностям горы Вермаут?
– Ничего не знаем. Это были не наши кони, – быстро ответила Зверда.
– Но главное – главное, перед смертью Радна успела сказать мне, что это были вы! – Вэль‑Вира привстал, опираясь на подлокотники кресла.
В зале повисла зловещая пауза. Но не успела Зверда приступить к новой очереди запирательств, как барон Шоша поднял глаза на Вэль‑Виру, подбоченился и медленно, с расстановкой произнес:
– Да, это сделали мы. Мне надоел этот дурной балаган.
Зверда нервно выдохнула. Как ни странно, она восприняла неожиданное признание Шоши с облегчением. Она не любила лицемерить. Она ненавидела играть и врать. Теперь, к счастью, можно было этого не делать. И Зверда добавила:
– Да, это мы убили Радну. И, откровенно признаться, имели на это право.
– О каком праве вы говорите, зверское отродье?
– О праве ледовооких. Ты нарушил запрет, Вэль‑Вира.
– Я ничего не нарушал!
– Нет уж, ты нарушил! И не один. Терпеть твой произвол у нас более не было желания, – грозно сказал Шоша. – Разве ты не знаешь, кем была Радна? Разве ты не знаешь, что она не была ни женщиной, ни гэвенгом?
Вэль‑Вира вновь сел.
Да, он знал, что его любовь, его жизнь, Радна, не принадлежала ни к расе людей, ни к расе гэвенгов. Она была из тех существ, что уже давно не живут здесь – она была феоном.
Гэвенгам было строжайше запрещено брать в жены женщин‑феонов. Вэль‑Вира знал и это. Но вот откуда об истинной природе Радны пронюхали бароны Маш‑Магарт? Ведь они видели Радну только в человеческом обличье?
– Но ладно бы только это, Вэль‑Вира, – вступила Зверда. В ее голосе звучало безжалостное осуждение. – В конце концов, твоя личная жизнь – не более, чем твоя личная жизнь. Если ты хочешь портить нашу линию и плодить ублюдков – ты волен поступать так. Это можно было бы терпеть, если бы ты не выделил ей доли «земляного молока»! И притом – без нашего согласия!
– Она испила из чаши ровно два раза! Два раза, когда ей угрожала смерть! – возмутился Вэль‑Вира.
– Два или двадцать два, не имеет значения. Ты нарушил закон.
– Я – вольный барон. Я сам устанавливаю законы. Я знаю, что можно и что нельзя, – без тени улыбки сказал Вэль‑Вира.
– Да, ты барон. Но ты и гэвенг. Как и мы, – припечатал Шоша.
– Но из этого не следует, что вы, гэвенги, можете распоряжаться в моей жизни, словно в своей конюшне!
– Следует, – отчеканила Зверда. – Ты нарушил закон. И ты был наказан нашими руками.
– Но не ты устанавливала законы, по которым я живу! – яростно прохрипел Вэль‑Вира.
– Не я. Законы гэвенгов установили ледовоокие.
Несмотря на показное спокойствие, Зверда, как и Вэль‑Вира, была вне себя от ярости.
Под дверью в зал для аудиенций сидели трое. Дворецкий и двое телохранителей баронов Маш‑Магарт. До них доносилась господская брань, крики и грохотанье мебели. Разобрать слова было невозможно. Но и так можно было догадаться: хозяева не в духе.

ГЛАВА 1. ГАМЭРИ!

«Земляное молоко непригодно для питья. Но многие пьют его с удовольствием.»
«Мемуары». Лид Фальмский

1

Это место, наверное, было бы признано священным, а вода из каменной чаши славилась на весь Север как целебная и чудодейственная.
Так случилось бы, если б некогда нашлись маги и воины, которым оказалось по силам сломить гордость баронов Фальма и лишить здешних властителей их исконных привилегий.
Возможно, водой из этого источника исцелялись бы от бесплодия немолодые жены харренских наместников, а на поросших черными елями склонах горы Вермаут краснели бы черепичные крыши охотничьей резиденции самого сотинальма. И гладко выбритые, благоухающие дорогой туалетной водой егеря – отпрыски мелкопоместных, но многодетных дворян – тянули бы из смердов‑браконьеров кишки, в полном соответствии с лесным правом сотинальма Фердара.
Возможно, это место было бы названо проклятым, хуммеровым, а вода, горьковатая и словно слегка протухшая, была бы признана колдовской эссенцией, средоточием мерзости порока.
Тогда коллегия жрецов Гаиллириса из Ласара сокрушила бы чашу серебряными молотами, свершила обряд очищения и объявила гору Вермаут запретной.
Тогда егеря тянули бы кишки из смердов не только за порубки в государственных лесах, но и за простой проход через запретную землю. Охотничьей резиденции сотинальма на горе не было бы, а вместо нее стояли бы две‑три приземистых охранных крепостцы на десять‑пятнадцать солдат каждая.
Однако никто и никогда не смог принудить баронов полуострова Фальм отказаться от своих привилегий и допустить в свои земли представителей имперской власти. А потому гора Вермаут не была ни священной, ни проклятой, ни запретной.
О свойствах воды из источника местное население имело более чем смутные представления, что порождало слухи самые противоречивые.
По поводу горы не было писаного закона, не было устных распоряжений. Любой мог прийти к чаше – хлебнуть странной влаги, скривиться на ее горечь, умыться, а то даже и искупаться. Да вот только охотников давно уже не находилось.
Время от времени потоки талой воды выносили к подножию горы белый человеческий череп.
Случались иногда и черепа звериные – большие, приплюснутые, удлиненные или, наоборот, похожие на шипастый шар с непомерно развитой, подвижной нижней челюстью. Одного взгляда на такой череп было достаточно, чтобы понять: о таких животных в обычных книгах не сказано и полслова.
Большая белая медведица, вся – словно бы сотканная из лунного света – страдая от нестерпимо жгучего для ее прихотливой шкуры зрелого весеннего солнца, взбиралась вверх по склону горы и села передохнуть в тени черной ели.
У самых корней дерева лежал нержавеющий жетон офицера варанского Свода Равновесия.
«Сайтаг, аррум Опоры Писаний», – гласила надпись на жетоне. Неподалеку сыскался и человеческий череп, пробитый не то чеканом, не то ударом чьего‑то крепкого, как чекан, клюва.
У горы Вермаут была еще одна интересная особенность: среди всех земель Северной Сармонтазары она была единственным местом, которым никто не владел.
По поводу этой горы древний земельный реестр полуострова Фальм сообщал: «Восточный склон смотрит на Маш‑Магарт, северный – на Гинсавер, западный – на Семельвенк, южный – на Юг».
И почему‑то никто из баронов Фальма не настоял на уточнениях этой расплывчатой формулировки. И никто не поставил на склонах горы каменных столбов со своим гордым именем. А ведь угодья там были знатные, деревья – ценные, а зверья – видимо‑невидимо.

2

– Вы знаете, я прошел много военных кампаний, милостивый гиазир, – негромко начал Лид, дождавшись, когда барон Шоша велиа Маш‑Магарт обгонит передовых лыжников и оставит их в двадцати шагах за своей спиной.
– Я не боялся ни грютов, ни аспадских бунтовщиков, ни смегов, – продолжал Лид. – Когда прошлой осенью пришлось сражаться против соотечественников, я не испытывал жалости ни к себе, ни к тем солдатам, которые когда‑то служили со мной в одной сотне, хотя по сей день помню их имена. И все‑таки я не могу понять, что в этом месте…
Лид замялся и покосился на Шошу.
Шоша как ни в чем не бывало покачивался в седле, глядя прямо перед собой. И только где‑то на самой окраине его пухлых губ Лиду почудился намек на снисходительную улыбку.
– Барон, хоть мы и обсудили с вами план в мельчайших подробностях, мне по‑прежнему кажется, что мы идем походом против… пустоты.
– У вас с самого утра вид нездоровый, Лид. Я вам всегда говорил – пейте больше оленьей крови. Зря вы брезгуете. В наших местах это единственное, что спасает от болотной гнилости. Вы же знаете, Рыжие Топи не замерзают, там теплые ключи. Оттуда тянет всякой мерзостью, а вам потом всюду пустота мерещится.
Барон ушел от невысказанного вопроса своего военного советника. Да еще и нахамил, пожалуй.
– Барон, я никоим образом не хочу усомниться в вашей мудрости. Однако почему все‑таки мы не прибегли к помощи ласарских истребителей нежити?
– Что‑то вы туго начали соображать после ранения, – проворчал Шоша. – Раньше спросить не удосужились? Теперь уж поздно. Выскочит на вас сергамена и – цоп!
Правая рука Шоши с прям‑таки звериной ловкостью метнулась от поводьев лошади к Лиду и не успел военный советник сообразить в чем дело, как пальцы барона ощутимо ткнули его под ребра – удара не смогла смягчить даже добротная волчья шуба.
Получилось так неожиданно, что Лид вздрогнул всем телом. Пожалуй, явись ему сейчас настоящий сергамена, он напугался бы немногим больше.
– Милостивый гиазир, вы забываетесь! – гневно сверкнув глазами, рявкнул Лид. – Пусть я всего лишь наемный солдат, а вы – потомственный дворянин, но я тоже человек чести и могу послать вам официальный вызов!
– Не советую, – сухо ответил Шоша. – Но вы правы, прошу принять мои извинения. Не всякую мою шутку можно признать удачной…
Некоторое время они ехали молча. Наконец Лид, скрипнув напоследок зубами, сказал:
– Ваши извинения приняты, барон.
Шоша, казалось, только этого и ждал.
– Поймите, Лид, вопрос насчет истребителей нежити выдает в вас человека, плохо знакомого с этими людьми. Или вы думаете, что четыре тощих хлыща в красных рубахах вот так запросто изведут проклятье горы Вермаут во славу Гаиллириса? Я не говорю уже о том, что они жадны до денег, как хрустальные сомики до молодого мясца ныряльщиц. Но помимо денег они потребовали за свои услуги знаете что?
– Семя вашей души и ведро крови аютских девственниц, – равнодушно пожал плечами военный советник.
– Ваши шутки еще глупее моих, – без иронии сказал Шоша. – Требования истребителей нежити были куда проще. Они потребовали передать им гору Вермаут и все земли, прилежащие к ней на двадцать пять лиг в окружности. Я не говорю уже о том, что один только я должен был бы отдать ласарцам едва ли не четверть всех своих доходных угодий. Но есть ведь еще барон Вэль‑Вира, чьи интересы…
От замка Маш‑Магарт, где жил барон Шоша со своей молодой женой Звердой, до горы Вермаут был один полный конный переход. С санным обозом и хорошо подготовленными лыжниками – два перехода.
В трех лигах от горы тракт разветвлялся на два. Северный тракт вел к замку Гинсавер, вотчине барона Вэль‑Виры – человека, по мнению Лида, малоприятного.
Южная ветка тракта огибала Вермаут на почтительном отдалении, после забирала к западу и через пятьдесят лиг упиралась в нарядный Семельвенк. Этот замок был недавно обновлен стараниями его хозяина‑хохотуна, барона Аллерта, прозванного среди фальмской знати Книгочеем.
Как казалось Лиду, именно этот полноватый, с ранней плешью молодой человек был самым симпатичным среди всех местных забияк с внушительными родословными.
Когда Шоша заговорил об интересах Вэль‑Виры, их передовой конный разъезд, состоявший из двадцати всадников с длинными прямыми клинками и облегченными луками, остановился перед трехсаженной каменной стелой.
На ней, как помнил Лид, было написано, что прямо будет гора Вермаут, налево – замок Семельвенк, направо – замок Гинсавер, «рекомый так по обычаям наших предков, в чьем наречии сие означало Стерегущий Зиму».
У этой стелы по плану был получасовой привал. Затем отряд должен был свернуть на правую ветвь тракта и вступить в земли барона Вэль‑Виры.
– …как я вам уже говорил, надо учитывать. Учитывать в том смысле, что барон никогда не согласился бы по доброй воле передать особо ненавистным ему людям из числа истребителей…
Лид не слушал барона. Его внимание было приковано к бесконечно далекому – и притом бесконечно живому – цветовому пятну, которое с удивительной скоростью перемещалось между деревьями на склоне горы.
До него было никак не меньше четырех лиг и, учитывая размеры существа, его вряд ли смог бы различить человек со средним зрением. Однако зрение у Лида было исключительным, причем в причинах этого даже самый пристрастный борец с колдовством и волхвованием не сыскал бы ничего крамольного. Ветеран восьми кампаний обладал острым взором от рождения, по праву баловня природы. И он видел, что по склону горы Вермаут бежит хорек.
Что в этом особенного, казалось бы? Ничего, если бы Лид принял зверька за белку, например. Однако он был совершенно уверен, что видит именно хорька. А хорьки на полуострове Фальм не водились! Это Лид знал совершенно доподлинно.
В этот момент всадники передового разъезда, гарцевавшие возле дорожного камня, один за другим достали из седельных налучей луки и потянулись за стрелами.
Они, отборные бойцы барона Шоши, зарядили луки за несколько мгновений. Но и этих мгновений хватило невидимым с позиции Лида противникам для того, чтобы выпустить свои стрелы первыми.
Протяжно, гибельно заржала лошадь, чью грудь украсили одна за другой две стрелы.
Четверо из натянувших луки всадников были убиты сразу, еще трое успели выстрелить в невидимого врага, спрыгнули на землю и были застрелены вместе со своими лошадьми. Остальные повернули к главным силам и стремглав понеслись прочь.
Эта прохваченная зимним солнцем сцена, разыгравшаяся на счет «раз‑два‑три‑четыре‑пять», и была началом Первой Фальмской войны.
– Пластуны Вэль‑Виры! – донесся крик одного из конных разведчиков.
– А я вам говорил, Лид! – ликующе выкрикнул Шоша едва ли не в лицо своему военному советнику. – Вы мне не верили, а я вам говорил – Вэль‑Вире доверять нельзя! Нечисть на Вермауте – в его интересах! Видите, он даже свою дружину выслал, стеречь гору!
– Никакой дружины я пока что не вижу, – процедил Лид, стараясь за напускным равнодушием скрыть свое потрясение.
Он не мог и помыслить, что в этих безлюдных приграничных местах они нарвутся на лучников из замка Гинсавер. Выходит, не даром Шоша ратовал за убийство Вэль‑Виры и захват Гинсавера.
– Еще увидите. А теперь, дорогой мой Лид, действуйте, как мы договорились. Надеюсь увидеть вас завтра в добром здравии.
С этими словами барон Шоша опустил забрало, пришпорил лошадь и, подняв левую руку, полетел навстречу улепетывающему разъезду.
Вслед за бароном из хвоста санного обоза устремился арьергардный отряд, тоже состоявший из конных лучников. Поравнявшись с беглецами, Шоша наорал на них для поднятия боевого духа и развернул уцелевших назад.
Всего с бароном было около шести десятков отборных сорвиголов.
С точки зрения Лида – достаточно для хорошей выволочки взбунтовавшимся крестьянам. И удивительно мало для того, чтобы выиграть бой с дружиной Вэль‑Виры, которую Лиду доводилось видеть в деле – бойцам хозяина Гинсавера позавидовали бы и харренские браслетоносцы.
Шоша, словно бы подумав о том же, неожиданно остановил коня. Вслед за ним остановились и всадники. Шоша привстал в стременах, обернулся и закричал:
– Да, главное, главное не забудьте! Не начинайте боя, пока не услышите с горы Вермаут условленного крика. Ус‑лов‑лен‑но‑го!
Уж это‑то Лид помнил прекрасно, ему барон плешь проел деталями своего гениального плана.
Шоша сотоварищи уже гнал вперед, к дорожной стеле. С точки зрения военного советника – на верную погибель.
Тем временем пехота сняла лыжи и разобрала с саней боевую амуницию. Пехотинцы каждой сотни были вооружены по доброй харренской формуле «три по тридцать да десять». Это означало, что тридцать пехотинцев сотни имели высокие полноростные щиты, которые можно было при необходимости воткнуть заостренным нижним краем в снег или землю, и длинные совны.
Эти «совнеры» или как более элегантно именовали их в последнее время «пикинеры» (хотя пиками‑то как раз местные ретрограды вооружены не были) составляли первую линию любого боевого порядка. При столкновении с неприятельскими стрелками – пешими или конными – они прикрывали свой строй от метательных снарядов, а при атаке кавалерии сражались совной, которую в рукопашной перехватывали обеими руками.
Вторая треть пехотинцев имела на вооружении легкие арбалеты. Такую роскошь могли позволить себе на Фальме немногие бароны, да и то благодаря выписанным лет двадцать назад суэддетским арбалетных дел мастерам. Мастера охотно перебрались на Фальм после очередного запрета имперских властей на частное производство этого мощного оружия заговорщиков и бунтовщиков.
Третья линия пехотных сотен барона Шоши была составлена из тяжеловооруженных бойцов с разнородным холодным оружием, единственным общим признаком которого была повышенная ударная мощь. У тяжелой пехоты были и большие мечи с пламевидным клинком, и шестоперы, и двуручные топоры, древко которых с обратной стороны имело копейный наконечник для колющих ударов, и громоздкие трехлезвийные алебарды.
Бойцы третьей линии носили полные пластинчатые доспехи, поножи, наручи, шлемы с подвижными полумасками (остальные довольствовались приплюснутыми железными касками с широкими полями, одетыми поверх войлочных шапок) и обычно брезговали щитом, ограничиваясь небольшой деревянной «черепичкой» с венцом, клепаным из железных прутьев и полос.
И, наконец, в каждой сотне был отдельный десяток, так называемые «бегуны».
Эти были вооружены легче прочих, а именно небольшим луком из рога, перевязью с метательными ножами, треугольным щитом и длинным жалообразным клинком.
«Бегуны» служили для пешей разведки в лесу и горах. Их же высылали в качестве карателей во взбунтовавшиеся деревни. Такой работой солдаты плотного строя брезговали и запросто сами могли взбунтоваться, а у «бегунов», среди которых иногда попадались и беглые каторжане, и помилованные высочайшей милостью уголовные преступники, просто не было другого выхода.
Лид спешился. Вгляделся в нестройные россыпи деревьев. Войско людское супротив войска природного…
Лиду не хотелось маячить над головами солдат превосходной мишенью для ловкого пластуна‑арбалетчика, скользящего в белом балахоне какой‑нибудь неприметной ложбинкой, а то и затаившегося в подземном схроне по обычаю разбойников‑ронтов из Итарка.
Если бы на них напали прямо сейчас, то, возможно, смогли бы перерезать всех, как куропаток. Это вещи несовместимые: быстрый марш на лыжах и доспехи.
Пехота шла налегке и только конное боевое охранение да «бегуны» могли прикрыть ее в случае внезапного нападения. Нападения, в которое Лид не верил до последней минуты, потому что в глубине души не очень‑то полагался на прогнозы своего нанимателя, барона Шоши.
Лиду не очень нравились манеры Шоши. Барон был не то чтобы груб или неотесан, а скорее резок и, временами, производил впечатление не вполне вменяемого человека.
Шоша мог, например, неожиданно ухватить служанку за задницу и заорать на ползамка: «Как заест тебя магдорнская черепаха!» После этого он начинал гоготать и трясти головой, словно бы и впрямь в его выходке было что‑то смешное или уж тем более оригинальное.
Но это была ерунда по сравнению с баронским пристрастием к свежей оленьей крови, которую он пил на каждой охоте, а охоты случались часто.
Иногда барон сгоряча съедал и сердце только что убитого животного. Лид знал, что приблизительно так поступали некогда жители Северной Лезы, а, возможно, и солдаты Эллата, его далекие пращуры.
Однако в Харренском Союзе уже давно царили другие нравы: подчеркнутая воспитанность, выверенный этикет, элегантный церемониал.
И только здесь, на суверенном полуострове, можно было встретить таких колоритных дикарей, как Шоша или его подданные.
Здесь жратву запихивали в рот руками, не стеснялись совокупиться средь чиста поля, прямо на виду у половины замка, или с убийственным простодушием предлагали военному советнику свои любовные услуги едва не задаром. Особенно Лида шокировало то, что с равным энтузиазмом в трехгрошовые проститутки набивались как девицы, так и юнцы с воровской искоркой в бездонно голубых глазах.
Лид служил Шоше уже третий год и только, пожалуй, к началу последней осени обвыкся с местными обычаями. Обвыкся в достаточной мере, чтобы не отказывать себе порою в простых солдатских радостях. Но к оленьей крови так и не привык, как ни старался.
Была, впрочем, в продуваемом морскими и сухопутными ветрами Маш‑Магарте жемчужина из числа тех, какие Лиду приходилось видеть разве только издалека, среди фавориток сотинальма или в свите Ели, его дочери.
Этой жемчужиной была законная жена барона Шоши, Зверда.
Одной‑единственной вполне целомудренной минуты, проведенной в ее обществе, Лиду хватало, чтобы забыть о всех тягостях местной военной службы.
Честный войсководитель не мог себе позволить даже в мыслях переспать с этой очаровательной особой, да, может, и не желал. Ибо что‑то невысказуемое заставляло его опасаться всегда сосредоточенной, вежливой, сдержанной – и препоясанной мечом – баронессы.
К тому же, странности водились и за ней.
Зверда была едва ли не единственной обитательницей замка Маш‑Магарт, которую не на шутку злила нескромность местных жителей.
А если бы у Лида кто‑то спросил, какими безусловно положительными качествами обладают барон Шоша и его супруга, он бы не задумываясь ответил: смелость.
Хозяева Маш‑Магарта были людьми отважными, причем отнюдь не безрассудно отважными, какими делает воинов и кузнецов Мед Поэзии.
Они всегда шли в бой сосредоточенными, собранными, словно бы отсутствующими на этом свете.
Посвистывал в руках Шоши змееживой бич, мертвящим крылом нетопыря хлопотал в руках Зверды клинок, один за другим наземь падали искромсанные «браслетоносцы». А хозяевам Маш‑Магарта, казалось, было немного скучно между жерновами Судьбы, которые в тот день перемололи в прах треть объединенных баронских дружин.
И все – ради того, чтобы как встарь над угрюмыми замками возвышались страховидные штандарты древних кланов.
Чтобы не торжествовало над ними огненно‑золотое знамя Союза и чтобы никто не водружал над баронскими воротами позорных досок: «Ленное владение Такого‑Растакого, милостию Харренского Союза подтвержденное».
Бароны желали владеть своими лесами и угодьями, реками и озерами, холопами и небесами милостию клинка, а не чуждого им по крови и обычаям северянина.
Смелость барона Шоши окупилась и на этот раз.
Когда он и его люди были шагах в тридцати от придорожной стелы, случилось одно из тех необъяснимых явлений, которые Лид давно уже научился не замечать. В конце концов, мнимые слепота и безразличие были одними из главнейших условий его найма.
Снег, почти неразъезженный на этом непопулярном тракте, поднялся в воздух со звуком, который иначе как «скрипучим хлопком» назвать было нельзя.
Словно бы под снегом вокруг Шоши и его всадников была разложена гигантская простыня, которую вдруг резко дернули за четыре угла горничные‑великанши. Фонтаны искристой пыли, тучи и вихри белого тумана поднялись по обеим сторонам тракта, полностью скрывая от взора происходящее близ стелы.
«Гамэри!» – взревела пехота за спиной Лида.
Этот клич он слышал уже не раз. В переводе с местного диалекта – «след зверя».
Или След Зверя – в зависимости от того, какой смысл вкладывать в эти слова. Так при первой же встрече сказала Лиду Зверда, добавив с призрачной улыбкой, что мир полон чудес. К счастью, не всегда «опасных и дивных», но также порою «милых и полезных».
Когда снег осел на тракт и ветви деревьев, барона и его удальцов уже и след простыл. Только к прежним трупам прибавились еще два – пробитые выпущенными наугад стрелами. Но несмотря на то, что трупы изрядно притрусило оседающим снегом, Лид понял, что барона среди них нет: оставшиеся без седоков животные были кобылами. Барон Шоша ездил на жеребце.
– Хвала Гаиллирису! – громко провозвестил Лид, под началом которого остались восемьсот пехотинцев, за которых он головой отвечал перед Шошей. – Первая, вторая, третья, четвертая сотни, в пять шеренг фронтом – передо мной! Пятая, шестая – колонной по пять под левую руку! Седьмая, восьмая – колонной по пять под правую руку!
Дождавшись, когда перестроения будут выполнены, Лид повел дружину ровным шагом вперед.
До заката оставалось полтора часа. Лид все еще не видел перед собой ни одного неприятельского солдата. И на склонах горы Вермаут больше не было заметно ни малейшего движения.

3

Передние ряды пикинеров и арбалетчиков равнодушно прошли по телам убитых лошадей и воинов. Они должны были держать строй – вот и держали.
Лид был защищен с трех сторон незамкнутым каре пехоты, а спину его прикрывал санный обоз. И все равно он напрягся: от шальной стрелы никто застрахован не был.
В центре боевого порядка Лида можно было поразить стрелой, выпущенной «навесом». А вот как раз пикинеры были почти неуязвимы за своими высокими щитами.
Однако ни одна стрела не нарушила больше дневного безветрия.
На правом фланге между солдатами пронесся легкий ропот. Но спешенный Лид не видел того, что видят они.
Наконец сквозь ряды солдат к нему протолкался один из сотников.
– На северном тракте вдалеке видна засека. Много деревьев, навалены чуть ни в два человеческих роста, все лежат вершинами к нам. Отменная засека, чин чином. Думается, зажечь ее нет возможности – ее всю сплошь водой залили, вода замерзла и стала как панцирь. На такой засеке можно половину всех людей растерять…
Как и всякий профессионал, сотник по достоинству оценил чужой профессионализм. Добротная засека на лесной дороге может превратиться в препятствие похлеще иной каменной крепости.
Прорваться через засеку можно только с большим кровопролитием, а закладывать крюк через лес по глубокому снегу значит смириться с мыслью, что весь обоз останется здесь, на полпути к вожделенному замку Гинсавер.
– О потерях забудьте, сотник. Это война, а не Новый Год, – раздраженно оборвал его Лид.
Несмотря на свою показную непреклонность, военный советник был растерян.
Положим, до того как они получат сигнал с горы, дружина может не думать о засеке и отдыхать. Однако потом раздастся условленный крик, означающий лютый бой с людьми Вэль‑Виры, бессмысленные потери, не исключено – утрату обоза. Это совсем не то же самое, в чем Лида задушевно уверял барон Шоша!
На Лида внезапно нахлынула злость. А, будь что будет! Он тоже может себе позволить маленькое безумие в духе барона Шоши.
– Помогите мне, сотник, – приказал Лид.
Вновь оказавшись в седле, Лид воочию убедился, что сотник не ошибается.
Засека была даже внушительней, чем он поначалу вообразил. Уходящие в лес отсечные бревна, закрепленные вбитыми со стороны неприятеля рогатинами свидетельствовали о том, что засека имеет поперечную перевязь и способна выдержать даже натиск харренских осадных катков.
У Лида промелькнула диковатая мысль, что с таким расчетом засеку и строили, словно бы здесь, на Фальме, была некая сила, способная развить мощь осадного катка…
Внимательно приглядевшись, Лид различил и защитников засеки. То здесь, то там в лесу среди сугробов можно было заметить едва уловимое движение белых охотничьих шапочек из кожи, снятой с козьей головы. Это были пресловутые пластуны Вэль‑Виры. Именно они, скорее всего, разделались с конными разведчиками.
Однако пластуны – это полбеды. Их совсем мало, не больше сотни, они не могут быть достаточным гарнизоном для такого капитального сооружения, как эта засека. Скорее всего, где‑то за непроницаемым плетением обледеневших еловых ветвей и стволов стоит сейчас готовая к бою колонна тяжелой пехоты барона.
– Ла‑аге‑рем становись! – приказал Лид, снимая шубу и препоручая ее сотнику. – Десять пикинеров из восьмой сотни ко мне!

4

Зрелище было невеселым, хотя Шошу, наверное, смогло бы рассмешить.
К засеке, не смущаясь нацеленными на него неприятельскими стрелами, направлялся Лид верхом на коне. Грудь коня, его бока, а также ноги Лида прикрывали приподнятыми щитами пикинеры. В руке Лид держал вертикально восставленную совну, к которой был прикреплен за неимением лучшего длинный кусок серого холста из обоза.
На Севере, в отличие от княжества Варан, парламентерским цветом был белый.
Лид очень надеялся, что серая холстина сможет выразить его основную мысль: «Стрелять не надо, хочу переговорить».
Пока что в него действительно не стреляли. На расстоянии тридцати саженей от засеки Лид остановил коня.
– Мое имя Лид, кто еще не узнал меня по доспехам! Почти все вы помните меня по осеннему делу в Урочище Серых Дроздов! Тогда мы сражались плечом к плечу, теперь можем перебить друг друга на радость сотинальму. Я хочу переговорить с бароном Вэль‑Вирой или его доверенным лицом!
Настороженное молчание. Низкое солнце истязает глаза и высекает искры из глубин нежного снега.
Сергамена появился бесшумно и легко, и так же быстро исчез. Два‑три грациозных изгиба позвоночника, не имеющего позвонков, пять‑шесть пульсаций источника жизненной силы, не имеющего ничего общего с сердцем.
Только и всего. А на том месте, где только что был Лид, билась в истерике ужаса сбитая мягким ударом с ног лошадь, вминая в снег оброненную совну с серой парламентерской холстиной.
Трудно было на глаз определить размеры сергамены.
Одному из пикинеров, которого сергамена сшиб с ног заодно с лошадью Лида, показалось, что сергамена по размерам никак не уступит быку. Другой мог поклясться, что сергамена не больше лесной кошки, однако как такому небольшому существу удается тащить в зубах взрослого мужчину в доспехах, он был объяснить не в силах.
Сергамена серой молнией метнулся в лес, волоча Лида за широкий и прочный кожаный пояс, главную составную часть оружейной перевязи.
К чести Лида, он не хлопнулся в обморок от ужаса и, извиваясь всем телом, исхитрился вытянуть из ножен дагу, двухладонный клинок левой руки.
Проносясь с захватывающей дух скоростью на расстоянии в толщину волоса от ветвей, каждая из которых могла размозжить ему голову, Лид нанес сергамене подряд несколько ударов в основание шеи.
Шерсть сергамены пружинила, как чешуи двойного панциря – в точности по описаниям Аваллиса. Самым страшным и необъяснимым было то, что острие даги отчего‑то не могло раздвинуть эти чудесные шерстинки, доискаться плоти сергамены и войти в нее хотя бы на сколько.
Сергамена не проявил особой обеспокоенности. Но во время очередного прыжка левая рука Лида отчего‑то повстречалась с вылетевшим из строя своих собратьев стволом дуба. Еще прыжок – и Лид кубарем покатился по снегу. Сергамена приземлился на снег рядом с Лидом, опустил тому на грудь передние лапы и его змеистые зрачки‑черточки повстречались с расширившимися во всю радужку зрачками военного советника.
– Гамэри! – невидимый строй за засекой взорвался восторгом. – Гамэри!
Это был уже второй След Зверя, виденный в тот день воинами обеих враждующих сторон. Но торжествовал на этот раз служилый люд Вэль‑Виры.
Лид не слышал их воплей. Тело его находилось в двух лигах от засеки, у самого подножия горы Вермаут. А сознание временно расторгло счастливый брак с органами чувств. Сознание Лида, как и сергамена, гуляло само по себе.

ГЛАВА 2. РАСЦЕНКИ НА ЗИМНЮЮ НАВИГАЦИЮ

«Ненастье и штормы в холодное время года делают море Савват практически непригодным для плавания.»
Лоция Южных Морей

1

– Опасно пускаться в плавание по такой погоде, гиазир Эгин.
– Это я знаю.
– Неужели никак невозможно дождаться конца месяца?
– Невозможно. Мне нужно быть в столице.
– Ну я, допустим, ладно. Я, допустим, согласен. Но капитан будет против. Он свободный человек, между прочим.
– То есть вы даете свое согласие?
– Кто вам это сказал?
– Ну вы же сами только что сказали, что «ладно». Вы же градоправитель, Вица! А не девка с Угольной Пристани.
– Я градоправитель, да… Но капитан будет против. Да и матросы… не изъявят особого восторга.
– Я дам им денег.
Градоправитель посмотрел на Эгина опасливо, но не без иронии. Еще с прежних времен, когда Эгин был тайным советником на Медовом Берегу, Вица побаивался его. Но с недавних времен он стал позволять себе в отношении Эгина иронию, плавно переходящую в презрение и обратно.
Дело в том, что у Эгина не было денег. То есть денег в том количестве, которые, собственно, и называются этим словом – «деньги». А уважать человека просто так, за порядочность, благородство или находчивость Вица не умел и не тщился научиться. С тех пор, как Эгин перестал быть аррумом всемогущего Свода Равновесия, при одном упоминании которого у градоправителей слабели колени, причин к тому, чтобы бояться Эгина, тоже особенно не осталось.
– Вот вы говорите «дам денег». Но позвольте, гиазир Эгин, разве у вас есть деньги? – с сомнением поинтересовался Вица.
– У меня их нет.
«То‑то и оно!» – хотел брякнуть Вица, но все‑таки сдержался. Гиазир Эгин – бывший аррум. Он может наслать порчу или как там это у них в Своде по‑научному называется. Злить его не стоит.
– У меня нет денег, – повторил Эгин. – Но человек, к которому я еду – правая рука гнорра Свода Равновесия. Он оплатит услуги моряков по утроенному тарифу.
Вица мысленно взвесил последний аргумент Эгина. Видимо, тот оказался не особенно весомым.
– А вдруг нет?
– Что «нет»?
– Вдруг не оплатит?
– Разве в прошлом я давал поводы сомневаться в правдивости собственных слов? – с нажимом спросил Эгин.
– Не давали… но как енто говорится… «доверяй, но проверяй»! Мало ли что?
Эгин вздохнул. Разумеется, он – хоть и бывший, но аррум Свода Равновесия – умел гипнотизировать человеческих кроликов.
Приложив совсем немного стараний, он мог бы заставить Вицу сплясать фривольный танец на обеденном столе, размахивая над головой портками (четыре года каторжных работ по Уложениям Жезла и Браслета).
Мог бы заставить его, куражу ради, продекламировать анонимные стишки о сиятельной княгине Сайле (шесть лет каторжных работ).
Всему этому Эгина учили во время подготовки ко Второму Посвящению. Однако с некоторых пор он старался жить так, чтобы знания, вынесенные из Четвертого Поместья, никогда не шли в ход. Жить, пока не случатся чрезвычайные обстоятельства.
И вот они, чрезвычайные обстоятельства. Значит ли это, что следует вспоминать забытое? Похоже, что да.
Правда, ни фривольный танец, ни анонимные стишки были Эгину ни к чему. Ему нужно было в Пиннарин. А для этого ему требовалось судно, которое довезет его до Нового Ордоса.
– Послушайте, Вица… – начал Эгин, понизив голос до по полушепота.
Зрачки его впились Вице прямехонько в левый глаз. Большой и указательный пальцы левой руки Эгина были сомкнуты в кольцо, в то время как пальцы правой, сложенные щепотью, исподволь приблизились к самому носу Вицы.
– …Это совершенно неотложное дело. Такой патриот, как вы, должен это понимать. Что деньги? Гря‑азь… Патриотизм выше денег…
Эгин говорил нараспев. Его левая рука сейчас оттягивала на себя хилую волю Вицы, правая – владела поводьями сознания.
– Всякий патриот понимает, что гиазиры из столицы прямо‑таки швыряются деньгами. Им некуда девать деньги. Вы же сами видели, сколько мотов в Пиннарине. Каждый нужник в столице отделан чистым золотом. Каждому матросу гиазир из столицы даст втрое от обычного, если «Гордость Тамаев» отвезет гиазира Эгина в Новый Ордос. Это же очевидно…
– Очевидно, это совершенно очевидно, – повторил Вица.
– И капитан получит богатые подарки. Вы ведь ручаетесь за честность столичного гиазира и гиазира Эгина. Вы – патриот, вы ручаетесь…
– Я патриот… я ручаюсь, – ручной обезьянкой кивал Вица.
– В том письме, что принес сегодня почтовый альбатрос из Пиннарина, так и было сказано: тройное жалование. Вы ведь сами видели это письмо… – продолжал Эгин, создавая мыслеобраз футляра для писем.
– Видел… конечно видел… своими глазами… тройное жалование…
– И вас прямо‑таки распирает от нетерпения пойти и сообщить это все экипажу «Гордости Тамаев». Прямо‑таки распирает, – голубые глаза Эгина были прозрачны как воздух, в мозгу у Вицы было так же прозрачно и светло.
Прозрачно и светло.
– Меня распирает… – Вица расстегнул тесный ворот камзола. – Меня совершенно распирает…

2

Гордиться Тамаям было особенно нечем.
«Гордость Тамаев» была судном новым, что в кораблестроительном деле Варана отнюдь не всегда являлось достоинством. Сработанным из поганого вайского дерева. Паруса были скроены из обносков аютского флота, каюты – тесны, не обшитое медью днище успело зарасти раковинами.
Команда и капитан были наемниками города Вая, частично оплачиваемыми из скудной городской казны, а частично пребывавшими на самоокупаемости.
Когда два года назад город оказался под угрозой нападения «костеруких» и Эгин (тогда – тайный советник уезда) объявил срочную эвакуацию, оказалось, что все плавсредства вместе взятые в состоянии принять от силы половину населения.
Урок был жестоким, но полезным.
После резни насмерть перепуганному городишке во что бы то ни стало захотелось иметь свой собственный корабль. Хоть бы и плохонький, но свой – чтобы в любой момент погрузить пожитки и сбежать от очередной напасти в Новый Ордос. Вая получила разрешение у Гиэннеры и таки построила корабль – плохонький, зато свой.
Если б не «Гордость Тамаев», выбраться с Медового Берега можно было бы только посуху, попытавшись преодолеть заваленные снегом перевалы Большого Суингона. Подобное предприятие и среди оседлых вайских жителей, и среди кочевых горцев вполне заслуженно считалось равнозначным самоубийству.
Другие варанские корабли заходили в Ваю ровно четыре раза в год. Причем все четыре раза приходились отнюдь не на зиму.
Эгин об этом помнил. И потому относился к матросам, в половине из которых можно было по ухваткам и лексикону узнать беглых каторжан, с должным снисхождением. А к капитану он даже заходил иногда поболтать.
Правда, болтать с человеком, каждая реплика которого начиналась словом «думается», Эгину было решительно не о чем. Но он чувствовал себя в некотором смысле обязанным. Ведь денег капитан пока что не получил ни авра, а четвертая часть пути до Нового Ордоса уже была позади. Вица отлично выполнил свою роль патриота, знатока столичных мотов и поручителя.
Кстати говоря, письмо из столицы у Эгина действительно было.
Написал его действительно весьма влиятельный человек. Звали этого человека Альсимом и был он приятелем Эгина со времен мятежа Норо окс Шина. А заодно и пар‑арценцем Опоры Вещей, то есть птицей весьма высокого полета.
Эгину вспомнилось, что, останься он в Своде после заварухи на Медовом Берегу, тоже был бы теперь, пожалуй, пар‑арценцем. Или первым заместителем пар‑арценца.
Но сердце его не затрепетало от осознания этого факта, как затрепетало бы у девяносто девяти из ста служак Свода. Эгину было решительно все равно. Стал бы, да не стал.
А Альсим стал. И был ревностным служителем Князя и Истины. Настолько ревностным, что пошел против Уложений Свода, послав Эгину письмо.
Направлять частным лицам почту при помощи ученых альбатросов офицерам Свода было категорически запрещено. И кому, как не Альсиму, было об этом не знать! Никто столь не уязвим для всепроницающих очей упырей из Опоры Единства, как высшие чины Свода. Альсим фактически рисковал не только должностью, но и жизнью, отправляя Эгину сверхсрочную корреспонденцию.
Что же писал Эгину Альсим?
«Любезный друг Эгин,
Смею думать, ты в добром здравии. Пиннарин сходит с ума. Очень неладно с Небесным Гиазиром. Мое слово, рассчитываю только на твое присутствие. Промедление хуже смерти.
Во имя Князя и Истины!
Кланяюсь, А.»
Разумеется, ни о каком тройном жаловании матросам и подарках капитану речь в письме не шла. О такой ерунде, как финансирование морского путешествия Эгина в Новый Ордос, а затем сухопутного – в Пиннарин, Альсим, разумеется, не вспомнил.
Скорее всего, дело здесь было даже не в том, что сытый голодному не товарищ. И не в том, что Альсим, живущий на всем готовом и не испытывающий нужды в деньгах, просто не знал о скудости доходов Эгина, который два года назад добился беспрецедентного увольнения из рядов Свода (откуда по традиции уходили только вперед ногами) и не получил никакой пенсии. А в том, что у Альсима от неких загадочных событий чрезвычайной важности мозги разжижились и стекли в сапоги.
Об этом свидетельствовало соседство светского «кланяюсь» с официальной формулой «Во имя Князя и Истины», которую обычно помещали в конце дипломатических нот и важных циркуляров.
В пользу этого говорила и фраза «промедление хуже смерти». Что может быть хуже смерти? Ну уж не так называемое «бесчестие», как полагают некоторые идиоты. Офицеры Свода это знают. Хуже смерти может быть только смерть в Жерле Серебряной Чистоты. Если речь идет об этом, то чем здесь может помочь он, Эгин?
«Рассчитываю только на твое присутствие», – писал Альсим.
И это тоже очень странно. С каких пор пар‑арценцы Свода Равновесия рассчитывают только на приезд в столицу друга, находящегося на покое в какой‑то глухой провинции?
А Пиннарин тем временем «сходит с ума».
В каком‑то смысле, столица княжества всегда только то и делает, что сходит с ума. Разве можно расценить иначе прошлогоднее празднование юбилея сиятельной княгини Сайлы? Тогда весь столичный рейд был залит оливковым маслом, чтобы ни одна волна не мешала пению шести хоров, стоящих на стилизованных под раковины жемчужниц плотах, влекомых к Пиннарину со стороны открытого моря.
Разве это не признак сумасшествия столицы, когда девушкам, застигнутым за нарушением Уложений Жезла и Браслета в форме Первого Сочетания Устами, в качестве самого мягкого наказания татуируют на щеке звезду, уродуя лица и обрекая на вечное поругание?
В каком‑то смысле Пиннарин всегда безумен. Безумец не может сходить с ума. С другой стороны, это безумие в Пиннарине – норма. Так было всегда и будет еще долго. Что же в таком случае значит фраза Альсима?
И наконец гнорр Свода Равновесия. Конечно, именно его имел в виду Альсим, говоря о Небесном Гиазире.
Лагха. Единственный Отраженный, по иронии судьбы вставший на вершине пирамиды, построенной для искоренения Отражений и Изменений. На вершине Свода.
Лагха. Муж единственной женщины в Круге Земель, любовную привязанность к которой Эгин не сумел в себе искоренить за несколько лет разлуки.
Человек, отнявший у Эгина Овель, в которой сам не нуждался.
С ним‑то что неладно? Может быть, простудился? Что значит это слово – «неладно»? Наш гнорр не в духах и хочет развеять дурные мысли в обществе просвещенного собеседника с Медового Берега? Да почему ему, Эгину, должно быть до всего этого дело?
Так или иначе, Эгин принял решение ехать в Пиннарин вечером того же дня, когда почтовый альбатрос Свода сел у него на дворе.
Письмо действительно писал Альсим. Об этом свидетельствовала даже не столько подпись «А.» в конце, сколько След Альсима. След очень и очень перепуганного человека.

3

«Можно было и не отзываться на такие сумасшедшие письма», – подумал Эгин.
Заложив локти под голову вместо подушки, Эгин лежал на своей койке в одной из двух пассажирских кают «Гордости Тамаев».
Несмотря на то, что каюта находилась не в трюме, а в кормовой надстройке, она была сырой и тесной. Кроме кровати в ней находились лишь крошечный сиротский столик и сундук для вещей.
Вещей у Эгина было мало. Поэтому его вещевой мешок попросту стоял на крышке сундука. А выходные камзол, рубаха и рейтузы качались туда‑сюда на гвозде, вбитом в стену.
В матрасе водились худые и очень кровожадные блохи. В раме узенького окна свистел ветер.
Впрочем, такой же точно была и соседняя каюта. Эгин предпочел эту лишь потому, что в ней была подставка для меча, располагавшаяся параллельно изголовью ложа. «Облачному» клинку Эгина, стало быть, здесь было куда комфортней, чем в соседней каюте.
Судно шло вблизи берега. Погода была плохой, но с учетом времени года ее можно было назвать сносной. «Гордость Тамаев» неистово подпрыгивала на волнах. Экипаж, кроме вахтенных, крепко спал, источая винный дух. Эгин маялся бездельем.
Все думы были передуманы. От этих дум, а может и от качки, Эгина уже начинало подташнивать. Письмо Альсима было прочитано десятки раз. Платье – почищено.
Последние два года на Медовом Берегу Эгин обходился без столичных мод. Без камзолов, рейтуз, курточек, колетов и батистовых рубашек. Без носовых платков и духов.
На Медовом Берегу он ходил в штанах из овечьей кожи хорошей выделки и в холщовой рубахе до середины бедер. То есть одевался так, как все мужчины Ваи. Но в вежественном Пиннарине этот костюм был в высшей степени неуместен.
Размышляя в этом духе, Эгин встал с койки с намерением переложить почищенное платье в вещевой сундук.
Встал и – сомнений быть не могло! – сквозь шум волн за окном отчетливо различил дыхание человека. Человеческого существа. Но откуда, милостивые гиазиры?
Стараясь действовать бесшумно, он снял с крышки сундука свой баул и по возможности так же бесшумно поставил его на пол каюты.
Резким движением открыл крышку.
В сундуке, уткнувшись носом в сухую ветошь, сонно посапывал, свернувшись клубком, мальчик лет двенадцати.
Лицо его показалось Эгину знакомым. Воришка?
– Кукареку, – сказал Эгин тоном воспитателя, опускающего розги в бадейку с соленой водой.

4

– Ну? – спросил Эгин, когда мальчик протер глаза и уселся на койке с чашкой горячего травяного отвара.
Рядом с ним Эгин положил сухари – единственное, что было в каюте съестного. Мальчик выглядел бледным и голодным.
– Ну и вот.
– То есть, по‑твоему, я не найду способ отправить тебя назад?
– Думаю, не найдете.
– Почему ты так думаешь?
– Потому что слышал, как капитан вас называл. За глаза.
– И как именно?
– Он вас по матери называл. Извините, – добавил мальчик.
– Извиняю. И что?
– Ну, если его еле‑еле удалось уговорить выйти из Ваи в Новый Ордос, то слабо верится, что вы сможете уговорить его вернуться в Ваю, чтобы меня вернуть, и потом еще раз выйти в Новый Ордос за вами. Ему это невыгодно.
«Ну стервец!» – мысленно похвалил Эгин мальчика за наблюдательность и сообразительность. Но выражение строгого недовольства Эгин со своего лица решил не сгонять. Из педагогических соображений.
– Да, мне это не выгодно. Ты все правильно просчитал. Сдаюсь. А почему ты думаешь, что мне выгодно ссориться с твоими родителями? Они ведь Шилол знает что могут подумать! Они ведь подумают, что это я тебя уговорил. Или заманил ехать в Новый Ордос, чтобы там продать. Больше‑то здесь никто никуда не едет, не считая команды!
– Во‑первых, никакого Шилола нет, – заявил мальчик.
– А во‑вторых?
– А во‑вторых мои родители… Ничего они не подумают!
– Это почему? Или ты им честно сказал, что собираешься тайком пробраться в трюм, потом в каюту к гиазиру Эгину, залезть в сундук и зайцем ехать до Нового Ордоса?
– Я им этого не говорил.
– Вот именно! Почему?
– Потому, что им все равно.
– Что значит все равно?
– То и значит. Они даже не заметят.
Эгин не нашелся, что ответить. Да, есть и такие родители на белом свете.
– Ну хорошо, а как тебя зовут?
– Никак.
– Нет. Так не пойдет. Всех людей как‑нибудь да зовут. Ведь верно?
– Ну, верно.
– И тебя тоже как‑то звали, когда ты жил на Медовом Берегу.
– Ну да. Но только мне не нравится.
– Что именно?
– То, как меня звали. Я вам не скажу как.
– Как же мне тебя называть?
– Да наплевать как.
– Не хами. Все‑таки, ты сидишь в моей каюте и лопаешь мои сухари.
– Спасибо, – буркнул мальчик.
Эгин понимал, что резкость мальчика проистекает не столько от неотесанности, в целом свойственной молодому поколению Медового Берега. Но в основном от страха.
От страха перед морем, бушующим за бортом. Перед Новым Ордосом, перед Пиннарином. Перед Эгином, обладателем странной репутации, хозяином «облачного» клинка.
– Вы ведь не выкинете меня в море? – спросил мальчик с ехидцей.
– Посмотрим по твоему поведению, – с педагогическим прищуром ответил Эгин.
– Тогда назовите меня на свой вкус. А я буду отзываться.
– Ты что, серьезно?
– Серьезно, – сказал мальчик. По выражению его лица Эгин понял, что на этот раз мальчонка непоколебим.
– Тогда я называю тебя… называю тебя…
И тут Эгин впал в неожиданное замешательство. Вопрос, казалось бы, был простым. Но в то же время – таким сложным! Ни одно благозвучное мужское имя не приходило Эгину в голову. На языке вертелась всякая ерунда: Пеллагамен, Диннатолюц, Ларв…
И вдруг Эгин вспомнил про человека, с которым прибыл около двух лет назад на Медовый Берег. Про такого же, как и он некогда, офицера Свода Равновесия. Только из Опоры Безгласых Тварей. Про мастера альбатросов и псов, понимавшего языки животных, про юбочника и остроумца. Про человека, который отдал свою жизнь ради спасения его, Эгина, драгоценной шкуры.
– Что ж, называю тебя… Есмаром. Тебе нравится?
– Есмаром? Ничего, жить можно.

5

Последовавший за этим час настойчивых расспросов позволил Эгину прояснить ситуацию, а заодно узнать кое‑что о биографии нового пассажира «Гордости Тамаев». Эта биография показалась Эгину весьма примечательной.
Матерью Есмара была женщина, рожденная горянкой от жителя Ваи. От нее пострелу достались авантюризм, черные как угли глаза и худощавое сложение. Отцом же Есмара был один из рыбаков Ваи, горький пьяница и скандалист. Есмар помогал ему на промысле и нырял за губками вместе со старшими братьями. Судя по рассказам Есмара, он научился нырять раньше, чем научился ходить.
Несмотря на низкое социальное происхождение, восьми лет отроду Есмар пошел в школу. Тогда вайским учителем был незабвенный Сорго. Тот самый, что невиданно возвысился в последние два года до придворного поэта Сиятельной Княгини и получил дворянский титул вместе с приставкой «окс».
Тогда же Сорго исполнял обязанности всех без исключения учителей – от грамматики до музыки, по совместительству был Начальником Почты и неистово графоманил в подражание древним поэтам.
Видимо, Сорго был неплохим учителем. Так или иначе, ему удалось возбудить любовь к знаниям, открытиям и подвигам крайней мере у одного ученика. Того самого, что сидел сейчас на койке Эгина. И эта любовь заполонила всю его маленькую и несмышленую голову.
Книги и изложенные в них истории о подвигах и славе возбудили в душе Есмара неутолимый героический зуд.
Особенно пагубную роль в деле задуривания несовершеннолетней головы сыграл Валиатон со своим трудом «О невозможных вещах», с которым Есмар познакомился уже при приемнике Сорго – гиазире Набе. Именно оттуда он впервые узнал о существовании Ита. И воспылал страстью к этому жутковатому и притягательному городу.
– Я хочу попасть в Ит. У меня там дело. И поэтому мне нужно в Пиннарин. От Пиннарина до Ита – рукой подать.
– На месте учителя я бы выговорил тебе за пренебрежение географией. До Ита даже гонцы почтовой службы добираются не меньше десяти дней. Так они лошадей меняют по четыре раза в сутки и сами сменяются!
– Это неправда! – убежденно выпалил мальчик, а губы его безмолвно повторили «не меньше десяти дней».
– В том‑то и дело, что правда.
Есмар помолчал, что‑то усиленно калькулируя в уме.
– И все равно, мне надо в Пиннарин.
Что именно нужно было мальчику в цитадели северной магии Ите, Эгин так и не смог доискаться, отложив этот вопрос на потом. Но решимость попасть туда у Есмара была впечатляющей. Такой могли похвалиться немногие взрослые.
В тот день, когда градоправитель Вица пошел уговаривать капитана «Гордости Тамаев» свезти Эгина в Пиннарин, Есмар помогал отцу на пристани. Развешивал сети для просушки.
Ни Вица, ни капитан не считали нужным таиться от несмышленого мальца, а тот был не прочь послушать. Когда он услышал слово «Пиннарин», он понял, что наступил его день. День его свершений, день его бегства.
Есмар опрометью бросился домой, сложил в котомку краюху хлеба, бутыль с водой, свои скудные пожитки и прибежал на пристань. На отцовской лодке он доплыл до судна, залез по якорному канату на борт и, пройдя на цыпочках мимо в стельку пьяного вахтенного, забрался в трюм. Где и просидел, стоически поглощая хлеб и запивая его водой, два дня.
Когда хлеб был съеден, а вода окончилась, он решил, что лучше неласковый гиазир Эгин, чем совсем уж неласковый матрос, который неровен час обнаружит его в трюме, выдерет по первое число и, чего доброго, выбросит за борт. В том, что матросы «Гордости Тамаев» способны на такое, Есмар не сомневался.
– Однажды они утопили кошку, которая украла у повара рыбий хвост, – возмущенно сверкнул глазами Есмар.

ГЛАВА 3. ЧЕРНОКНИЖНИК ИЗ КАЗЕННОГО ПОСАДА

«Чернокнижие карается смертью»
Табличка у входа в публичную библиотеку Пиннарина

1

Вьюга бушевала всю ночь и только перед самым рассветом воющий зверь, западный ветер, прозываемый в Центральном Варане «грютто», уполз в свою берлогу. «И злобно ворчит в полусне под Мостом, что построен Хуммером», – вывела рука Сорго окс Вая на полях лимонно‑желтого листа.
В Пиннарине, где уже больше года Сорго обретался со своей супругой, никакой вьюги не было и быть не могло. В Пиннарине снег выпадал редко, огромными разлапистыми хлопьями и, как правило, больше одного дня не держался. Но Сорго словно бы собственными ушами слышал неприкаянные завывания «грютто», всю ночь певшего свою невеселую песнь над руинами Староордосской крепости.
Сорго записал песнь ветра (Песнь Девятая. «О том, как харрениты разорили Ордос»), помахал листом, положил его сверху внушительной кипы таких же и задул свечу.
Последнее следовало бы сделать еще час назад, но во время припадков вдохновенья поэт не обращал внимания на такие мелочи. По харренскому часослову начинался Акоталид, второй послерассветный час.
Сорго вышел из кабинета, запер его на ключ, прошел по коридору, открыл дверь в спальню и тихонько кашлянул.
Нет ответа. Значит, Лорма еще не проснулась. Хвала Шилолу, уж она бы ему задала взбучку за непотребный порядок сна и бодрствования!
Стараясь ступать бесшумно, Сорго прокрался в спальню, разделся и осторожно забрался под одеяло с Тамаевскими геральдическими рыбами.
Лорма спала, отвернувшись к стене и тихонько посапывая. Еще один вполне успешный день поэта Сорго окс Вая завершился.
Лоло Хромоножка, он же Лараф окс Гашалла, вышел за ворота, когда солнце только‑только заглянуло в долину, раскроив лезвиями теней башню Тлаут – единственную из дальнострельных башен ордосской крепости, которую не удалось уничтожить харренитам при уходе из бывшей столицы Варана.
Начинался еще один вполне бессмысленный день Ларафа окс Гашаллы.
Волокуши уже были заложены. Кучер Перга и незнакомый приказчик, из‑за появления которого, собственно, Ларафа и разбудили, лущили жареные фисташки.
– Лараф окс Гашалла, старший распорядитель мануфактуры.
– Хофлум Двоеженец, – степенно представился приказчик.
«Двоеженец» он произнес так, словно это было неслыханно почетное прозвище: Дважды Грютский, например. Или Молниеносный.
– Плохие наши дела, господин Лараф, – начал приказчик, когда сани тронулись. – Предупреждали меня, что в Старый Ордос лучше не соваться, да не думал я, что здесь и впрямь такой стрем, как рассказывают. Все‑таки, у вас здесь вот… вроде… офицеры, стража…
– Так что случилось‑то?
– Выехали мы с постоялого двора, который возле Сурков, ранним утром. Думали быть у вас еще засветло.
Действительно, от Сурков до мануфактуры было десять лиг. Даже в метель санному поезду потребуется от силы шесть часов, чтобы покрыть такое расстояние. Хофлум продолжал:
– В ущелье мы въехали часа в три дня. Вы знаете, склоны там не отвесные, но все ж таки изрядно крутые. И вот по этому‑то склону на нас словно бы скатываются двое. Пешие, без лыж, в высоких сапогах и плащах хорошего сукна. По всему видать – офицеры.
Лараф недовольно оттопырил нижнюю губу.
У них на мануфактуре было не принято говорить «офицеры». Чересчур явно это слово указывало здесь именно на Свод Равновесия. Ни пехотных, ни кавалерийских, ни тем более флотских частей в окрестностях Старого Ордоса не было.
Офицеров Свода на мануфактуре называли обтекаемо: «люди из крепости». Говорили: «Снова двое из крепости к нам приходили». Или: «Повстречал одного из крепости».
Руины бывшей варанской столицы, как и весь Староордосский уезд, кишмя кишели офицерами Свода Равновесия. В уезде об этом знал каждый. Потому что рядом с руинами крепости, давно уже объявленными запретной зоной, находились Высшие Циклы, из которых выходили свежеиспеченные эрм‑саванны всех Опор Свода.
Сам по себе этот факт уже являлся государственной тайной. Но даже тем, кто не знал точного названия учреждения, было ясно, что и руины, и окрестности – недобрые. Здесь смердело и магией, и теми, кто эту магию истребляет при помощи Слов, Знаков и Вещей.
Но приказчику Хофлуму, который привез свой товар издалека, все эти тонкости были безразличны.
– И вот эти двое кричат нам, чтобы мы остановились. Мы, понятное дело, останавливаемся. Ворочайте назад, говорят, в Сурки. Я спрашиваю: как так – назад? Мы и так товар задержали, а товар у нас непростой. Может, говорю, слыхали, чем заняты в гашалловой мануфактуре? Сие предприятие, говорю, большую пользу для Князя и Истины имеет, а потому извольте нас пропустить. Мы и так опаздываем изрядно. И показываю им нашу подорожную.
«Ну дает деревенщина! – восхитился Лараф. – Мало кто осмелится препираться с офицерами Свода. Впрочем, у них там, на востоке, с этим, говорят, и впрямь попроще. Вроде как даже там и на благонравие сквозь пальцы смотреть стали.»
– Проверили они подорожную, проверили все сани. «Нет нам никакого дела до вашего товара», отвечает наконец тот, что постарше с виду. «Ворочайте взад, в Сурки. Это все ваша вина, что товар до холодов задержали. Если месяц уже проволынили, так Гашалла до послезавтра потерпит.» А я ж помню про уговор насчет месяца и одного дня, это ж значит хозяина под убытки немереные подводить… Тогда я отошел в сторонку с тем офицером, что постарше, и говорю: так мол и так, ваше сиятельство…
«Он бы его еще „величеством“ назвал», – мысленно усмехнулся Лараф.
– …Очень уж надо нам в мануфактуру поспеть до срока. Вы уж не обессудьте, вот тут, говорю, в мешочке у меня…
Хофлум примолк, покосился на спину кучера и выразительно потер большим пальцем об указательный и средний. После экспериментов деда покойного супруга ныне здравствующей Княгини с бумажными ассигнациями этот жест вошел в моду и означал только одно: деньги.
– Вы серьезно? – вытаращился Лараф на Хофлума.
Предлагать взятку офицеру Свода? Да не где‑нибудь, а неподалеку от одного из главнейших секретных учреждений княжества?
Хофлум хитро улыбнулся и утвердительно покачал головой. Дескать, да, господин распорядитель, мы хоть и пишемся без «окс», да зато в этой жизни побольше вашего умеем.
– Серьезнейше. Ну а что здесь такого? Я с оглядкой всегда даю. Я по глазам сразу вижу: возьмет человек или нет. Вот когда покончим с делами да бумаги подпишем, я вам и не такое расскажу, – Хофлум самодовольно погладил свою бороду и примолк.
Лараф вдруг подумал, что Хофлум, возможно, совершенно нагло врет. Набивает себе цену. И заодно надеется разжалобить его отца, владельца мануфактуры, чтобы тот не стребовал с них немаленький штраф за просроченную поставку.
Проверить его историю все равно невозможно. Не придешь же в Староордосскую крепость с вопросом «Эй, друзья, а правда ли, что кто‑то из вас взятку принял вчера у приказчика Хофлума?»
– Если только мы эти бумаги вам вообще подпишем, – сказал Лараф без особой симпатии. – Ну так из‑за чего ж вы задержались‑то?
– Приедем – сами увидите, – по голосу Хофлума было слышно, что он обижен ларафовым «если только». – Что я вам в самом деле тут сказки рассказываю, а? Вы ж ни одному слову моему не верите!
– Отчего же – в целом верю. Но не забывайте, что вы нас подвели, а не мы вас. Продолжайте, мне в самом деле интересно.
Два раза Хофлума просить не надо было.
– Ну так мой подарочек у него в руках словно бы растворился. Был – и нет его. Ладно, говорит, можете ехать. Но за ваши жизни мы не ручаемся. Тут уж я струхнул и спрашиваю: то есть как это – не ручаемся? Тут же ни волков нету, ни разбойников. А офицер только махнул рукой, бросил через плечо «Я вас по‑хорошему предупредил» и ушел вместе со своим напарником в ту сторону, откуда мы приехали. Ну, жизнь одна, ее про запас не отложишь! И погнали мы сани дальше. А ветер все сильнее, вьюга прямо в лоб бьет, кони упираются, сани вязнут… Уже смеркается, а мы только посередине ущелья. Это я теперь знаю, что посередине, когда к вам с рассветом побежал, а тогда думал – может, и трети проклятой кишки не одолели. На передних санях я был. И вижу вдруг, что впереди стоит кто‑то. Большой, темный, роста в четыре человеческих. Его сквозь снег никак не разглядеть, а подъезжать ближе как‑то не того. Остановили коней, да они и так вмертвую стали. Бросили на пальцах кому идти вперед смотреть. Выпало троим из охраны, по справедливости. Это ж их прямое дело – на такой случай вперед выходить. И они пошли…
– Ну и!? – Лараф был вспыльчивым и нетерпеливым молодым человеком. Как ни тщился он разыгрывать перед Хофлумом бывалого и опытного распорядителя, а мальчишеское любопытство брало верх.
– И вернулись назад. Ничего нет, говорят, только борозда в снегу. Весь покров прошла, до самой земли. И по левому скату ущелья вверх уходит. Нет никого впереди, короче. Стали понукать лошадей – те вроде как идут. Едем дальше. И трехсот саженей не проехали – новый морок. Вроде оружие бряцает по сторонам. Не видать ни зги, ветер воет – и позвякиванье кругом это дурацкое. Кони, однако же, идут, не останавливаются. Только вздрагивают эдак, словно их оводы или другая гнусь на ужин пользует. Так еще саженей двести прошли. И тут вдруг камни забормотали и треск впереди пошел. Как будто камнепад. А мне ж говорили, что обвалов как раз можно не бояться, ущелье‑то лесом поросло. А только рокочет что‑то впереди и по сторонам – все ближе и ближе. Сани мои опять стали, достал я шестопер, кликнул охрану, и с нею сам вперед пошел. Два факела у нас было. И вижу я, что перед самым моим носом камни катятся. Поперек ущелья. Сами катятся, шилолова погибель! И вроде как закатываются потом вверх по левому скату ущелья. Тут у меня сердце совсем в пятки ушло, чего греха таить. Надо было, думаю, во всем офицера слушать и ворочаться.
Тонкие губы Ларафа неожиданно разошлись в ухмылке:
– А‑а, это катунцы. От катунцов вреда людям не бывает. Если, конечно, прямо под них не лезть – тогда задавят. Тот офи… человек вас с потрохами купил, почтенный Хофлум. Просто вытянул из вас денежки, ясно? Знал ведь, что катунцы пойдут, вот и «предупредил», добрая душа. И пропустил, конечно, вперед – жалко ему, что ли?
Неожиданно заржал Перга:
– И точно, барин! Нашел чем подивить! А про чтой‑то там такое в четыре человеческих роста – и вовсе брехня.
– Вам, может, и брехня, – пробурчал Хофлум. – Да только у меня двое людей ночью умерли и несколько лошадей пали. И на всех – полно малых красных точечек, будто их слепни искусали. Только не кусают слепни насмерть, и нет зимой никаких слепней.

2

День прошел в хлопотах.
У Хофлума действительно были жертвы. Пока санный поезд стоял перед беспричинно и неспешно катящимися камнями, вокруг саней и лошадей успело намести так, что двигаться они уже не могли.
У двоих возниц не выдержали нервы и они с воплями, по брюхо в снегу, побежали обратно в Сурки. Потом их нашли мертвыми, они не пробежали и пол‑лиги.
Отец Ларафа, скрепя сердце, освободил всех рабочих мануфактуры и послал их откапывать санный поезд. В конце концов, поставщикам, хоть они и сорвали сроки, надо было помочь. (Уж больно сладкая, по правде сказать, сложилась цена; Имерт окс Гашалла не хотел терять таких выгодных торговых партнеров.)
Оказалось, что за один день там не управиться. Поэтому тюки с самыми срочными материалами, без которых работа стояла, вывезли на двух мануфактурских волокушах.
Надо всем этим Лараф надзирал. То есть без особой надобности ковылял от одних саней к другим, мерз, отходил погреться у костра, покрикивал на рабочих, разговаривал с доходяжными конягами, присматривал за изготовлением обеда.
О дивных (и не очень) событиях, рассказанных Хофлумом, Лараф старался не думать. Не думал он о них и вечером, когда наконец вернулся домой.
Ларафу шел двадцать второй год. Он жил вместе с отцом, мачехой и двумя ее дочерями. Старшую звали Анагела, младшую – Тенлиль. В нее‑то и был влюблен Лараф, поскольку влюбляться в Казенном Посаде было больше не в кого.
Два брата Ларафа уже давно покинули это малоприятное место. Как положено уважающим себя дворянам, они служили Князю и Истине и получали за свою службу солидное жалованье.
Один брат был палубным исчислителем на флагманском корабле Южного флота и успешно применял продукцию отцовской мануфактуры по назначению. За взятие Багряного Порта он, как и все другие старшие офицеры – к слову сказать, ничего путного в ту кампанию не сделавшие – получил в канун юбилея Сиятельной Княгини листья трилистника к «Звезде морей». Весьма почетный знак отличия, весьма.
Карьера другого славного отпрыска семейства Гашалла была поскромнее. Он уже восьмой год служил в тяжелой кавалерии, но по‑прежнему ходил в нижних чинах. Однако последнее его письмо, достигшее Казенного Посада в конце осени, заканчивалось весьма интригующе: «У нас появились двое новеньких. Нет нужды объяснять, что означает появление в армии людей с клинками в ножнах из акульей кожи.»
Нужды объяснять и впрямь не было. Речь, конечно же, шла об эмиссарах Свода. А когда в армейских частях появляются, не таясь, люди из Свода – значит, эти части вот‑вот могут быть использованы в каком‑то горячем деле. То есть в таком, которое представляет волнующую возможность отличиться.
Ларафа не очень‑то радовали новые перспективы, открывшиеся его брату. Он, Лараф, получил лишний повод для зависти, и больше ничего.
Сам Лараф, когда ему было семнадцать лет и он уже вовсю грезил службой в «Голубом Лососе», имел неосторожность попасть под камень‑катунец.
Разумеется, ни отцу в свое время, ни Хофлуму сегодня он в этом не признался. Как не признался и офицеру Свода, когда тот неожиданно пришел справиться о его здоровье и порасспросить о том‑сем под видом инспекции мануфактуры.
Потому что тогда возник бы правомерный вопрос «как?» Как весьма прыткий и неплохо сложенный юноша, находясь в здравом размышлении, смог попасть под медлительный камень? Только мертвецки пьяный человек, заснувший где‑то посреди дороги, мог стать жертвой редкого каменного потока.
Но о том, как случилось с ним это несчастье, Лараф всеми силами пытался забыть. Хватало и того что случилось: нога была сломана, срослась неправильно и он охромел. Похоже, на всю жизнь.
– Лараф, ты снова ничего не ешь, – укоризненно покачала головой мачеха. – Целый день на морозе суетился, а аппетита так и не нагулял.
– Спасибо, я сыт… мама, – выдавил Лараф. – Мы с господином Хофлумом неплохо закусили за обедом.
Господин Хофлум не перечил. В доме семейства Гашалла кормили как на убой. Приказчик, изголодавшийся за две недели перехода через пол‑Варана, старался не пропустить ни одного блюда.
Лараф сам не понимал, отчего он так холоден к еде. Обедал он под открытым небом на скорую руку, похлебал супа из сушеного гороха с солониной, отщипнул хлеба – и все. Аппетита не было.
– Ну ты бы хоть ножку индюшачью погрыз, я даже не знаю… А то придется все слугам отдать.
– Ну так и отдайте, – пожал плечами Лараф.
За ужином в доме Имерта окс Гашаллы говорили о двух вещах: о работе и о еде. Гораздо реже – о деньгах. Дворянам не пристало обсуждать такие неблагородные темы. О мужьях для Анагелы и Тенлиль за столом вообще никогда не говорили. Об этом Имерт и его новая жена перешептывались наедине.
Хофлум был не очень‑то воспитанным человеком. Но льстецом‑самородком был преизрядным.
– Индюшатина у вас в Казенном Посаде отменная. Отменнейшая! – сказал Хофлум, обращаясь к мачехе Ларафа.
– Эй, милая, подбавь‑ка мне еще мясца и лисичек, – это уже в адрес служанки.
Лараф часто думал о том, что он сделал бы, если б от него все зависело. Например, если бы он был одним из тех, которых в крепости учат убивать врагов Князя и Истины.
Первым делом – и это понятно – он взял бы в жены Тенлиль (Лараф не принимал в расчет, что офицерам Свода браки запрещены). Вторым делом – и это тоже понятно – разыскал бы самого лучшего лекаря (то есть запрещенного мага, конечно же), и тот сделал бы так, что его нога срослась бы правильно и Лараф, наконец, перестал бы хромать. Ну а третьим делом…
Лараф не знал. Пожалуй, предложил бы Опоре Благонравия указ, запрещающий непрестанно обсуждать за едой еду. Ибо это несносно!!!
Лараф подошел к мачехе и поцеловал ей руку.
– Благодарю вас. Желаю всем приятных сновидений, – откланялся Лараф и вышел прочь. Тенлиль, как обычно, даже и не посмотрела в его сторону.

3

Единственными «привилегиями», которых Лараф добился на свое несчастливое совершеннолетие, была комната с отдельным выходом на улицу, своя собственная служанка, право запираться на ключ когда ему заблагорассудится и не отвечать на стук в дверь даже отцу.
Всеми этими привилегиями, как хорошо помнил Лараф, обладал его брат, пока не отбыл на службу в кавалерию. А потому и комната, и даже служанка как бы достались ему в наследство от брата.
Несмотря на то, что он был давно уже не мальчик и по идее никто (кроме офицеров Свода, Шилол их побери) не имел права копаться в его вещах, Лараф хранил все свои сокровища в потайном местечке, а не в сундуке и не в узкой платяной стойке.
Тайник тоже перешел к Ларафу по наследству. Теперешний грозный воин с трехсаженным бревноподобным копьем и сворой любовниц из числа смешливых трагических актрис Урталаргиса во время оно хранил в тайнике «магический» амулет в виде веера из семи цветных дощечек, статуэтку обнаженной барышни, якобы вырезанную из бивня Магдорнского Тритона, эротические вирши собственного сочинения и несколько старинных ассигнаций с профилем Занга окс Саггора.
Отправляясь служить, брат вирши сжег. Амулет и статуэтку он прихватил с собой, а местоположение тайника великодушно открыл Ларафу.
«Будешь в нем держать всякие вещички, – обтекаемо пояснил брат. – Ну, чтобы отец не цеплялся лишний раз. А это тебе, чтобы деньги водились». В ладони Ларафа оказалась ветхая ассигнация княжеского казначейства.
«Всякие вещички» у Ларафа завелись, но вряд ли старший брат догадался бы, какие именно.
Вот уже четыре года как в тайнике хранились две книги. Одна называлась «Путеводитель по наречию Харрены». Формально запрещена она не была, хотя раздобыть ее, да еще в Староордосском уезде, оказалось непросто.
Вторая книга звалась «Семь Стоп Ледовоокого». Она была написана по‑харренски с частыми вкраплениями нераспознаваемой письменности, которые худо‑бедно читались при помощи первой книги.
«Семь Стоп Ледовоокого» тоже не были формально запрещены, поскольку в Своде Равновесия не подозревали, что в мире сохранился хотя бы один экземпляр этой книги. Частное владение «Семью Стопами Ледовоокого» в любом государстве Сармонтазары было равнозначно смерти.

4

«Хорошая книга плохой не бывает», – было написано на первом шмуцтитуле.
Эту фразу Лараф перевел в самом начале, еще полтора года назад, и сразу же испытал к «Семи Стопам» глубокое доверие. Спорить с этой формулой значило отрицать очевидное.
«Семь Стоп Ледовоокого» была единственной настоящей подругой Ларафа. Служанке можно было время от времени задирать подол, но вряд ли их совместное потное времяпровождение можно было назвать «дружбой».
С Тенлиль никогда не выходило поговорить так, как хотелось Ларафу. Он конфузился, краснел, отчего‑то начинал шепелявить. Дружить не получалось.
Анагела, пожалуй, временами могла быть приятной собеседницей, да вот только беседовать ей с Ларафом было скучновато. У нее был любовник, о существовании которого не подозревали ни мачеха, ни отец. С ним Анагеле было интересно. А со сводным братом – так себе.
Остальные обитатели Казенного Посада являлись подчиненными Ларафа и быть его друзьями не могли по сословному статусу. Кроме того, рабочие Казенного Посада обладали своей особой гордостью. Они знали секреты мастерства, а Ларафа должны были посвятить в них не раньше двадцати пяти лет.
Вот и выходило, что чужеземная книга была ему единственным другом. Из‑за нее, правда, он стал калекой. Но ведь «За хорошего друга и жизни не жалко», как однажды сообщила Ларафу полусгнившая страница, на которой крылатая змея защищала своей грудью другую крылатую змею от панцирного кавалериста, покушающегося прободать гадину копием.
Лараф еще раз проверил, заперта ли дверь и плотно ли притворены ставни. Затем лег на кровать, взял книгу в руки и закрыл глаза.
Произнес про себя: «Хорошая книга плохой не бывает». Затем немотствующий язык Ларафа сплел четыре слова на наречии ледовооких – так, как учили пояснительные харренские надписи. Затем руки Ларафа, вошедшие в «состояние непротивления очевидному», раскрыли книгу на произвольном месте.
В действительности эта «произвольность» принципиально отличалась от обычной случайности, которой повинуется, например, бросок игральных костей в отсутствие магии.
Но соответствующие пояснения Лараф, весьма ограниченный в своих познаниях харренского языка, просто не понял.
Лараф поглядел на разворот книги. Белый Раздел: все страницы здесь были снежно‑белыми, за исключением источенных жучком или безнадежно испорченных какой‑то не то сажей, не то гнилостной потравой. И снова, снова та же самая страница!
Он попадал на это место третий вечер подряд. Это было уже слишком. Раньше книга вела себя в полном соответствии с обещаниями, изложенными вначале. А именно, сулила «не надоедать своему другу частыми повторами без нужды».
«Видать, все‑таки нужда стряслась», – заставил себя улыбнуться Лараф.
Этот разворот содержал подробное описание действий, которые необходимо предпринять для исполнения заветных желаний.
При этом «другу» рекомендовалось ни о чем не заботиться, не опасаться каких‑то «Воинов Шара» (харренск.дионагганон) или других «односторонне мыслящих представителей власти».
Книга советовала просто исполнить ритуал в полном согласии с каноном, «ведь и сама я проистекла некогда из подобного действа, друг». В своем случае Лараф полагал, что под «Воинами Шара» следует понимать кого‑то вроде офицеров древнего, нездешнего Свода Равновесия. Он не ошибался.
Несмотря на эти ободряющие заверения и на то, что эта «Большая Работа» не требовала никаких сомнительных компонент (например, ушей хелтанского нетопыря или семени повешенного), Лараф вчера и позавчера не отважился совершить ритуал.
Во‑первых потому, что никогда ранее не попадал «очевидным поиском» на предписывающие места книги – только на теоретические и развлекательные.
Во‑вторых, Лараф боялся близости Староордосской крепости. Он был уверен – и весьма небезосновательно – в том, что крупнейшее учебное заведение Свода располагает средствами, позволяющими отслеживать магические возмущения едва ли не по всему Староордосскому уезду.
Была еще проблема, совсем уж простецкого свойства: ворота поместья.
На воротах стояла стража. Правда, это были не офицеры Свода, а всего лишь отцовские холуи. Но люди эти принадлежали именно его отцу, а не ему. Отцу они подчинялись беспрекословно, а вот хромоногого наследника не очень‑то уважали.
Выйти за ворота была совершенно необходимо, поскольку книга настаивала на том, что ритуал должен вершиться на удалении в сорок четыре и семь двенадцатых сажени от ближайшего живого человека. В противном случае ничего не получится.
Итак, книга настаивала. А ради хорошего друга и жизни не жалко.
Лараф решился.
Он уже четыре года клялся, что рано или поздно позволит судьбе вознаградить себя за искалеченную ногу.
Он два года учил харренский язык и уже полтора года копил познания в чуждой магии.
Наконец, в этот год он особенно остро чувствовал, что начинает буквально сходить с ума от отупляющего однообразия жизни в Казенном Посаде, которое если чем‑то и нарушается – так какой‑нибудь жуткой историей. Вроде той, что стряслась с санным поездом Хофлума.
А вслед за принятием решения Лараф вдруг неожиданно для самого себя осознал, что к нему пришел простой и ясный план действий.

ГЛАВА 4. ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕ

«С ненастьем грозным Элиен смирился,
Решив судьбы, что он не мог избегнуть,
Спокойно ждать, предавшись размышленьям.»

«Геда о Элиене». Эриагот Геттианикт

1

Итак, Есмару было разрешено остаться в каюте Эгина до Нового Ордоса.
Эгин соорудил своему неожиданному попутчику ложе на вещевом сундуке. Конечно, можно было занять соседнюю каюту, которая, как уже говорилось, пустовала. Но от этого варианта Есмар наотрез отказался.
– Там будет гораздо легче меня достать, чем здесь, – заявил он.
О том, кто и зачем станет его «доставать», Эгин предпочел не спрашивать. Наверное, речь шла о все тех же матросах.
А может быть два дня в темной утробе трюма не прошли даром для хрупкого разума мальчика. Что же этот трусишка будет делать один в столичном городе? Без денег, без связей, с одним только желанием отправиться в Ит?
– Назад дороги нет. Отец с меня шкуру снимет, – признался Есмар.
Эгину было жаль ребенка, чье детство по всеобщему недосмотру облачилось в столь причудливые одежды. Но что он сам мог сделать для него?
– На первое время я устроюсь в Пиннарине в какую‑нибудь лавку, учеником. Я умею считать. И писать. Накоплю денег и поеду в Ит.
– Как хочешь, – до поры до времени Эгин не хотел вводить мальчика в курс своих дел.
Эгин не смог припомнить, в который раз он пускается в путь по морю. Может быть в двадцатый, а может и в двадцать пятый.
Все морские путешествия были похожи одно на другое. Скука, качка, блохи. Соленая еда, тухлая вода.
И все морские бури были похожи одна на другую. И та буря, которая начиналась за бортом, пока Эгин и Есмар перекидывались репликами, уставившись в низкий потолок каюты, тоже была похожа на начало других бурь, в которые попадал Эгин раньше.
И на тысячи тысяч бурь, в которые Эгин никогда не попадал.

2

К полудню качка ощутимо усилилась.
С откидного столика на дощатый пол каюты шлепнулась и разбилась вдребезги тяжелая керамическая чашка, в которой Эгин приносил Есмару завтрак – гречневую крупу с подливкой из проваренной солонины.
Одежда, в которой Эгин рассчитывал щеголять в столице, шлепнулась на живот Есмару со своего гвоздя. Есмар уселся на сундуке и в тревоге воззрился на Эгина. Лицо его было необычайно бледным.
Он не хотел выставиться перед Эгином ни слабаком, ни трусом, поэтому делал вид, что не боится. Что там, в море, ничего такого не происходит. Просто ветер – и все.
С палубы слышались гортанные выкрики матросни, трехэтажные матерные конферансы капитана и трепыханье парусов.
Сочтя, что помочь матросам, борющимся со стихиями, они с Есмаром не смогут даже при огромном желании, Эгин решил, что лучшее в такой ситуации – это продолжать начатый разговор.
– …А еще в Пиннарине есть такая штука, которая называется карусель. Слышал, небось, о карусели?
– Н‑нет, – проблеял Есмар, обхватывая колени руками.
– Эта карусель как медом помазана пиннаринским школярам. Она приводится в движение двадцатью четырьмя мулами, которые ходят по кругу в специальном загоне. Этого загона не видно. Он расположен под землей. Зато наверху! Там, на карусели, деревянные фигуры всяких неведомых животных. Есть кабарга Апраэдири, волк Гинсанад, есть даже сергамена… э‑э… Есмар! Ты меня не слушаешь?
Есмар, конечно же, не слушал. Не успел он ответить, как его вырвало прямо на пол той самой гречневой кашей, которую час назад принес ему на завтрак Эгин.
Эгин схватил Есмара за плечи, пытаясь понять что происходит. То ли дело в качке, то ли Есмар подхватил в трюме какую‑то гадкую болезнь. Уж не рыжий ли тиф, на который так богаты трюмы и, особенно, трюмы с крысами? Если бы просто несварение желудка!
Но не успел Эгин высмотреть в черных, как переспевшие вишни глазах Есмара признаков болезни или ее отсутствия, как дверь каюты настежь распахнулась.
В помещение хлынули грохот волн и йодная свежесть морских брызг, смешанная с пресной свежестью ливня.
Следует заметить, что замков на дверях кают на «Гордости Тамаев» никогда не было. Их функции выполняли пеньковые веревки, которыми связывалась дверная ручка, и специальный штырь, вбитый в дверной косяк.
Замков, кстати, не было и в Вае.
Объяснялось это вовсе не тем, что в Вае не знали такого порока, как интерес к присвоению чужого добра. Но леностью вайских жителей и тем, что настоящие любители чужого добра с легкостью управлялись со всеми видами замков, известными в провинциальном Варане.
Пеньковая веревка лопнула от удара сапожища. Сапожище принадлежал человеку, в котором Эгин отнюдь не сразу узнал капитана. Лицо его было перекошено от умственного напряжения и залеплено длинной водорослиной, одежда – мокра, а волосы – стянуты в неопрятный пучок на затылке.
– Вашу мать, гиазир Эгин! Говорил я: гнилое это дело. Думается, надо было до весны подождать! Думается, сгинем все, как есть.
– Пронесет. Мы же в виду берега!
– Толку с того берега? Думается, берег тоже раком стал, – махнул рукой капитан в сторону ливневой завесы.
Эгин почувствовал, что от капитана разит бражкой. Но сейчас это было, в сущности, не важно.
– Что значит «берег раком стал»?
– А то и значит. Думается, землетрус там.
– Вы хотите сказать, землетрясение?
– Без разницы как говорить. Думается, по‑любому хреново.
– Буря?
– А то! Думается, еще немного подождем, и палубу задраим.
– Дело серьезное? – поинтересовался Эгин.
Но капитан, кажется, уже потерял интерес к этой ветви разговора. Он с интересом рассматривал лужу блевотины на полу каюты.
– Во… обрыгали судно… Да чем вы вообще тут, мать вашу, занимаетесь?
– Не ваше дело, капитан.
Но капитан как будто не слышал, а может и вправду не расслышал ответа Эгина, который на этот раз решил не играть в учтивость. Взгляд капитана упал на бледного, как гипсовая маска, Есмара.
– А это чей выблядок?
– Это Есмар, мой слуга, – ответил Эгин.
– А где этот вшивец раньше был?
– Здесь сидел. Он болеет.
– Ладно, меня это не колышет. Думается, в трюм линять надо. Шмотки свои собирайте – и вниз. Понятно?
– Понятно.
Капитан резко развернулся на каблуке и покинул каюту так же быстро, как в нее вошел. Водорослину он так и не почувствовал, а потому она осталась украшать его щетинистую физиономию.
Через открытую дверь хлестала вода. Есмар посмотрел на Эгина ошалевшими глазами. Он ожидал указаний и прочего мудрого руководства.
– Ты что, не слышал?
– Слышал, – дрожащим голосом ответил Есмар.
Визит капитана, как ни странно, привел его в себя. А может, чувство опасности на время отогнало морскую дурноту.
– Даю тебе две минуты. А то не ровен час нас просто смоет в море. Будет тебе тогда и Новый Ордос, и Ит с Пиннарином.

3

Они просидели в трюме почти сутки. Сутки между опасностью и неизвестностью.
Буквально до последнего часа оставалось столько же надежд на благоприятный исход шторма, сколько и опасений по поводу исхода неблагоприятного.
Из‑за землетрясения моряки упустили шанс пристать к берегу, когда буря только начиналась, а начиналась она стремительно.
Из‑за пьянства – упустили возможность вовремя задраить палубу и положить мачту, которая на таких небольших судах крепилась шарнирно специально на случай бурь и прочих морских несчастий.
В результате двое матросов сгинули в пучине, одного зашибло упавшей реей, остальные набили себе изрядно синяков и ссадин.
Но Эгин и Есмар, проявив с подачи капитана неожиданную оперативность, счастливо достигли недр «Гордости Тамаев» вместе со своими вещами. Правда, на них не осталось сухого места, но в данной ситуации это было наименьшим из зол.
Настроение в темном и зловонном мешке трюма было карнавально‑поминальным.
Матросы откупорили бочонок с гортело и, нализавшись до свинских кондиций, орали песни.
Всю ночь капитан мерился силой с лоцманом «на пальцовках», а одноногий повар травил байки про «Смерть‑рыбу свирепую», демонстрируя, для убедительности, свою изувеченную ступню и руку с отрезанным за долги указательным пальцем.
– Пойду отложу личинку, – вдруг громко сообщил повар и направился в темный угол трюма справить большую нужду.
Эгин и Есмар, устроившись на подстилке из вонючего сена, играли «в города». Оживший Есмар выказал удивившую Эгина эрудированность.
– Ит.
– Таргон.
– Нелеот.
– Тардер.
– Рем Великолепный, – с плохо скрываемым торжеством назвал Есмар столицу Синего Алустрала.
– Нет никакого Рема, матьево, – буркнул возвратившийся повар, ловко насаживая зазевавшуюся крысу на нож с широким лезвием. – Все это выдумки книжников. И Алустрала никакого нету. Все враки.
Эгин с Есмаром переглянулись. Неужели им суждено встретить смерть в обществе таких непроходимых долбодятлов?
И все‑таки, какая это в сущности приятная штука – жизнь!
Когда буря успокоилась, а над морем Савват встало утро нового погожего дня, командой и пассажирами «Гордости Тамаев» овладел оптимизм без удержу и без края.
Счастливые и обессиленные Эгин с Есмаром вылезли на палубу, щурясь от слепящего солнца.
Матросы братались, в свойственной себе манере сдабривая хвалу Шилолу легким матерком.
Капитан пялился в морские дали, пытаясь определить местоположение судна. Они по‑прежнему были в виду берега.
Вдруг выражение лица капитана резко изменилось.
Блаженная улыбка пропала, лоб пересекли борозды морщин. Он обернулся к своим людям и вполголоса сказал:
– Братва, лихо. Неужто это Новый Ордос?

4

Это действительно был Новый Ордос. Точнее, то, что от него осталось.
Когда «Гордость Тамаев» входила в гавань, никто не шутил, не смеялся и даже не сквернословил.
Зрелище к этому не располагало.
То, что издалека смотрелось как необитаемые окрестности Старого Ордоса, на деле оказалось Новым Ордосом, начисто разрушенным вчерашним землетрясением.
Это потом, когда придворные ученые мужи вдоволь начешутся в своих многомудрых бородах, они скажут, что такой страшной катастрофы Варан не знал со времен Инна окс Лагина, когда Пиннарин, называвшийся поэтами «белостенным», а его башни «целующими небо», за одну ночь превратился в курганы белого щебня и барханы белой пыли.
А пока экипажу «Гордости Тамаев» оставалось молчаливо взирать на руины некогда цветущего порта – третьего по красе и богатству города княжества Варан.
Берег был усеян остовами разбитых кораблей, бочками, трупами животных, глубоководными водорослями, галькой.
Прямо на пристани лежали синерожие утопленники – первая партия была выброшена милостивым морем буквально только что.
На знаменитой Новоордосской набережной, где разворачивалось действие каждого второго варанского любовного романа, было серо от трупов. Даже с моря было слышно, как вопит одна молодая особа, прижимаясь лицом к изуродованному телу безвестного мужчины.
От здания морского порта с огромной шестигранной башней, от величественных построек главной княжеской резиденции на море Савват, от здания местного Свода Равновесия, наконец, остались просто глупые кучи мусора.
В этих кучах рылись редкие и такие маленькие с расстояния людишки.
Кто это – мародеры, падкие до нательного золотишка и кошельков? Или спасатели?
Или, может быть, отцы семейств, отыскивающие своих домашних? Вдовы, отыскивающие своих детей?
Что делает Внутренняя Служба? Куда смотрит Свод Равновесия? Кто теперь заправляет городскими делами? В чем заключаются «городские дела» в отсутствие «города»? Не повторятся ли подземные толчки снова? Как всегда бывает в таких случаях, вопросов было вдесятеро больше, чем ответов.
На западном холме виднелись публичные сады, превратившиеся в неопрятный и грустный бурелом.
Огромные лиственницы были вырваны с корнем и попадали наземь, фонтаны обрушились мраморными водопадами. Беседки и павильоны осели на своих переломанных ногах.
Кое‑где, на желтых дорожках сада, горожане рубили на дрова пятисотлетние дубы, используя резные каменные фонари в качестве колод.
На кострах, тлевших поодаль, дозревали освежеванные ручные косули, которых изловили и изжарили те, кому посчастливилось выжить во вчерашней катастрофе.
Две краснолицых бабы деловито ощипывали тушку белого павлина. Голова птицы была размозжена. Павлин нашел свою смерть среди смятой золоченой клетки.
– Вот мы и на месте, – заключил капитан, кося на Эгина и его маленького попутчика.
– Наверное, нам не следует заходить в порт, – предположил Эгин.
– Это ты верно подметил, гиазир. Значит, высадитесь ночью возле Квасцов. Поплывете на шлюпке. Десятой дорогой обойдете Ордос и сразу на Пиннаринский тракт. А там – как договорились.
– Это неглупо, – подтвердил Эгин.
– Как думаешь, за неделю мои люди обернутся?
– Если по дороге их не съедят ополоумевшие жертвы этого проклятого землетруса.
– Но смотри, гиазир хороший, если мои люди вернутся без денег, я твоему дружку Вице голову в задницу засуну.
– О чем речь, капитан. О чем речь…
В этот момент Эгин думал только об одном. О том, что если Пиннарин сейчас представляет собой такое же историческое зрелище, что и Новый Ордос, то не видать ему ни Альсима, ни Свода, ни гнорра Свода, Лагхи Коалары. А капитану «Гордости Тамаев» не видать его денег и его подарков. Самое смешное, винить в этом будет некого.

ГЛАВА 5. РАСПРЯ

«– В добром ли здравии ваш сергамена? – спросил Радзамтал.»
Аваллис Лекарь

1

Без малого шесть десятков спешенных лучников барона Шоши впервые в своей жизни стояли на каменной площадке перед чашей, полностью готовые к бою. Как и наставлял их барон, повсюду горели костры.
Жмущийся к земле огонь разбрасывал по склонам горы длинные изломанные тени. Приблизиться к вершине горы незамеченным было невозможно.
Лучники во всем следовали указаниям барона. На шее каждого болталась на свитом из волос нутрии шнурке низка заговоренных стеклянных шариков. Шапки из волчьих оголовьев с торчащими ушами и оскаленными клыками были надеты лучниками поверх стальных касок.
Наконечники стрел и клинки были смазаны эликсиром, состава которого лучники не ведали. Если бы не горели костры, если бы царила кромешная тьма, лучников ожидало бы немалое удивление: сталь наконечников полнилась едва приметным, ровным светом.
Вместе с лучниками был и барон Шоша. Была здесь и Зверда. Ее появление настолько приободрило дружинников барона, что они забыли поинтересоваться: откуда здесь взялась госпожа? Зверда была безоружна, но привычная рассеянная полуулыбка по‑прежнему блуждала по ее губам.
Солдаты стояли к ним спиной и не могли видеть, как барон и баронесса то и дело прикладывались к воде в каменной чаше и пили долгими, жадными глотками. Бароны Маш‑Магарт называли ее «земляным молоком», но никто из лучников об этом не догадывался.
У каждого солдата – свой приказ. По северному склону горы прямо на мятущийся огонь костров подымались другие солдаты другого хозяина. Это были пластуны Вэль‑Виры.
Обе стороны выпустили стрелы почти одновременно. Без предупреждения и без команды. У каждого был свой приказ.
Перестрелка продолжалась долго.
Пластунов было больше, они могли прятаться за пышными юбками елей и перебегать вверх по склону от дерева к дереву. Лучники Шоши, повинуясь приказу барона, поначалу стояли на месте, закрывая каменную чашу с незамерзающей водой от пока еще невидимого гостя. Однако когда было выбито больше десятка его людей, барон, взревев «Проклятье!», разрешил лучникам рассредоточиться.
Края плоской площадки, располагавшейся перед чашей, были окружены молодой, но буйной порослью заснеженного терновника. В ней Зверда и Шоша, оказавшиеся без прикрытия своих лучников, растворились с такой легкостью, словно бы их и не было никогда.
Между елями прокатился приглушенный утробный рокот, перешедший в жалобное ворчание, нечленораздельные сетования и вдруг разрешившийся в разымающем душу вое.
Поверхность воды в чаше на мгновение полыхнула кораллово‑алыми сполохами, словно бы пронеслась по ней стайка огненных водомерок.
Этому вою ответил нестройный боевой клич пластунов. Забросив арбалеты за спину, они обнажили мечи и стремглав бросились на жидкую россыпь лучников Шоши.
Щелк! – и обливаясь кровью падает наземь безусый парень, самый младший боец из отряда Вэль‑Виры.
Щелк‑щелк! – и, обреченно шипя от боли, отползает под защиту деревьев полусотник пластунов, бывалый стрелок и рубака Гилой, в чью коленную чашечку разом впились две стрелы.
Один из пластунов был ранен, когда пробегал мимо костра и упал прямо в огонь. Он перекатился по горящим дровам, набрав полные сапоги углей и заорал так, что живые предпочли оказаться на месте мертвых. Его милосердные стрелки Шоши поспешили добить первым.
Когда пластуны были уже совсем близко, дружинники Шоши обрушили поперек склона несколько подрубленных заранее елей.
Трех пластунов задавило, еще трое самых проворных, опередивших падающие ели, были застрелены лучниками. Остальные оказались временно отсечены от площадки.
Начальник над стрелками Шоши осторожно поднялся с колена и встал в полный рост, держа заряженный лук наготове.
Он понимал, что это лишь передышка, что через минуту пластуны продерутся через пышные ветви упавших елей и начнется рукопашная. Тогда лук можно будет спокойно отбросить прочь и взяться за меч. Но он хотел успеть всадить в кого‑нибудь еще одну стрелу напоследок, а уж затем браться за белое оружие.
И вновь сергамена появился совершенно бесшумно. Мгновение назад перед взором стрелков Шоши был только истоптанный снег, трупы да затухающие колебания пышных еловых опахал. Как вдруг к картине прибавился текучий серый силуэт, возникший откуда‑то сверху. Он на мгновение замер, неуверенно качнулся влево‑вправо и…
Начальник над стрелками не успел ни испугаться, ни удивиться. Он просто спустил тетиву. Сдобренная эликсиром стрела пробила чудесную шерсть сергамены и вошла ему в бок. Впрочем, совсем неглубоко: на пути стрелы оказалось широкое, массивное ребро зверя.
Шоша мгновенно покинул укрытие в терновых зарослях.
Он извлек из длинного сандалового футляра, который висел у него за спиной и был похож на круглые ножны, змееживой бич. Прожужжала, раскручиваясь над головой барона, многозвенчатая цепь.
Сергамена коротко, яростно рыкнул. Тетива лука, только что пославшая ему в бок стрелу, лопнула.
Зверь прыгнул, не страшась змееживого бича Шоши.
Неестественно длинная, двухсаженная цепь с шипастым шариком на конце впилась точно в лоб сергамене.
Но даже этот удар, умноженный колдовской мощью и способный уложить наповал быка, не смог пробить черепную кость твари.
Сергамена повалил барона наземь, одновременно перерезав ударом когтистой лапы ремень шлема. От его рева у Шоши едва не лопнули барабанные перепонки.
Лучники – числом около тридцати – к чести своей сориентировались молниеносно, как и наставлял их барон. Почти все стрелы попали в цель. Бока и зад сергамены ощетинились подрагивающими деревками с белым оперением.
Обычные стрелы едва ли смогли бы пробить шерсть, подшерсток и шкуру сергамены. Но даже и тогда они не причинили бы зверю ощутимого вреда. Обычные – но не эти. На снег хлынула густая кровь твари – цвета белой плесени. В воздухе разлился тяжелый, терпкий запах.
И все равно удары лап сергамены, сыпавшиеся на шлем, могли сорвать забрало, сломать барону шею, вышибить мозги.
Следующий залп лучников вышел не таким слаженным – через поваленные ели наконец‑то прорвались пластуны барона Вэль‑Виры. Завязалась рукопашная.
В сергамене торчало около полусотни стрел. Удары его медленно слабели, но у шлема уже было готово отскочить забрало.
Барона спасло то, что его пальцы так и не отпустили рукояти змееживого бича. Недоброе оружие с тихим позвякиванием подобралось, приподнялось над землей – в точности кобра, готовая к броску – и захлестнулось вокруг шеи сергамены, затягивая смертельную, прорезающую насквозь даже двухслойные кожаные доспехи удавку.
Теперь пришел черед Зверды.
Она была почти безоружна, почти. Но каждый ее палец оканчивался длинной ножевидной насадкой. Она возникла из зарослей терновника, когда Шоша разорался не на шутку. В гневных воплях барона теперь слышались нотки страха.
Прогнув спину как акробатка, Зверда легкими шагами подбежала к сергамене, полоснула обратившегося к ней зверя по морде своей правой стальной лапой, а левую с размаху вонзила сергамене в холку.
Оттолкнувшись от земли, Зверда перебросила левую ногу в обтягивающей кожаной штанине через спину зверя и оседлала его.
Еще одно усилие змееживого бича, еще несколько частых, вскрывающих горло твари ударов Зверды – и сергамена наконец завалился набок.
– Чего вы ждали, баронесса!? – прохрипел Шоша, отползая спиной вперед из‑под навалившейся на него туши сергамены. – Он же мог меня убить!
– У меня пряжки «рысьих лап» на морозе паршиво застегивались, – не изменившись в лице, ответила Зверда.
Она лгала, однако Шоша не почувствовал этого. Сама Зверда, пожалуй, не смогла бы толком объяснить свое промедление. Что‑то задержало ее на время, которого при других условиях хватило бы существу в обличье сергамены для того, чтобы оторвать голову ее мужу.
Как знать? Возможно, Зверда и не возражала бы против подобного исхода.
Так или иначе, дело было сделано. Их главный недруг остывал в неряшливой луже грязно‑белой крови, посреди грязно‑белого снега. Увидев это, пластуны Вэль‑Виры, как по команде, бросились бежать.
Это «как по команде» в другое время смутило бы подозрительного барона. Но он был так упоен победой, так жаждал поскорее прибрать к рукам обширное наследство Вэль‑Виры, что воспринял бегство пластунов как должное.
– Перебейте их всех! – крикнул Шоша своим дружинникам. – А потом возвращайтесь к лошадям! Встретимся внизу!
Тем два раза повторять было вовсе не нужно. Действительно, если враг бежит, его нужно настичь и истребить поголовно.
Вскоре площадка опустела. Только лежали вокруг трупы стрелков из Маш‑Магарта и пластунов из Гинсавера. И те, и другие были отменными солдатами, остановившими имперскую армию близ Урочища Серых Дроздов. А теперь их не стало.
– Ну вот и все, – улыбнулась Зверда.
– Да, все, – барон подошел к каменной чаше и отпил еще глоток горькой, совершенно невкусной и бесполезной для простого смертного воды. – Теперь осталось подать знак Лиду. Ждать больше нечего, пусть топчет обезглавленную дружину. А мы сейчас спустимся и поможем.
– Барон, у вас отвратительная привычка держать меня в стороне от ваших планов. Что за знак? Я первый раз о нем слышу. И почему мы должны помогать вашему наемнику делать его работу?
– Потому что я жрать хочу, – угрюмо огрызнулся Шоша. – И солдат своих привык беречь, женщина. Мы должны ударить в тыл гинсаверской дружине и облегчить Лиду прорыв через засеку.
– Жрать? – Зверда насмешливо заломила бровь. – Так за чем же дело стало?
Зверда красноречиво обвела взором трупы посреди догорающих костров. Ее буквально трясло от злости, когда Шоша называл ее «женщиной». Поэтому, хоть она и знала о том, что Шоша побрезгует жилистой плотью «нечистых пластунов», но не могла удержаться от колкости.
– Зверда, у нас нет времени на шутки. Знаком Лиду должен послужить крик магдорнской черепахи. Вы понимаете, что это значит?
– Понимаю. Мне всегда было интересно, что думает Лид по поводу воплей магдорнской черепахи, которыми полнятся наши леса. Что вы ему лжете по этому поводу?
– Что у нас есть специальные сигнальные раковины для этого. Но что по нашим дедовским заветам их нельзя показывать чужеземцам.
– Остроумно. Мне б такое в голову не пришло.
Последнее Зверда произнесла столь двусмысленным тоном, что барону оставалось только цинично осведомиться:
– А зачем вам что‑то в голове, баронесса?
Зверда открыла было рот, чтобы ответить новой колкостью на мужнино хамство, но барон уже отвернулся, отошел к краю площадки и заорал на пол‑леса:
– Аллерт, я знаю, вы где‑то есть и меня слышите! Не сочтите за труд, подгоните наших лошадей, ваше баронское достоинство!
Зверда тем временем уже раздевалась. О чем еще говорить с этим мужланом? Если он вбил себе в голову ночную потеху среди дружинников Вэль‑Виры, значит так и быть.
Как знать – может, Шоша и прав. Зверда понимала: думать сейчас о том, что они учинили, совершенно бесполезно. Сожалеть – тем более.
Наверное, все, что они сделали, действительно хорошо и полезно. Наверное, они действительно войдут в историю Фальма как несравненные воители, истребители нечисти и оборотней. И действительно, пожалуй, не стоило ей надеяться на ночи с Вэль‑Вирой. Наверняка результаты оказались бы бесконечно далеки от ее тайных грез.
Зверда сняла с себя приталенную меховую куртку, темно‑коричневый колет, белоснежную кружевную рубашку, сбросила мягкие сапожки, стянула узкие кожаные штаны и набедренный кушак.
Теперь она была полностью обнажена. Как и подобает гэвенгу перед началом правильной трансформации.
Зверда почти не мерзла. Много, очень много воды Вермаута выпили они сегодня. И то подумать – теперь их доля в Источнике значительно увеличилась. Потому что в этой доле не участвует больше Вэль‑Вира.
Зверда старательно упаковала свою одежду, перетянула ее ремнем и вывела ременную петлю наружу. Так Вербелине, ее ученой лошади, будет удобнее подобрать пожитки хозяйки.
– А вы красивая баба, все‑таки, – причмокнул губами Шоша, изучая высокое и стройное тело жены от ключиц до лодыжек.
– Не смотрите. Я не люблю превращаться, когда вы пялитесь.
Зверда к своей полной неожиданности запунцовела до корней волос. Ей вдруг пришло в голову, что последний комплимент от мужчины она получала едва ли не год назад. Да и тот от церемонного Лида.
Шоша, однако, уже позабыл о том, что снимает с себя нагрудник и все остальное для того, чтобы приступить к правильной трансформации.
На его мощных плечах еще болталась рубаха, а барон уже подскочил к Зверде и заключил ее в свои звериные объятия. Шоше вдруг стало невтерпеж.
– Экий вы мужлан. Подите прочь… Нас ждут солдаты… – притворно отпихивалась от барона Зверда. Не очень сильно, а ровно в меру.
Барон как раз развернул Зверду к себе спиной, а та пристроилась возле чаши, уперев тонкие, мраморно‑белые руки в ее каменный борт, когда на краю площадки прошелестел неимоверно деликатный и вместе с тем насмешливый голос:
– Супружеской чете Маш‑Магарт желает здравия барон Аллерт велиа Семельвенк. Лошади поданы.
Зверда и Шоша разом вздрогнули и обратили замутившиеся взоры в сторону источника звука.
Это были их лошади, очень непростые животные – единственные из копытных, что умели взобраться на вершину Вермаута и не переломать себе при этом все кости.
Плотно вцепившись когтистыми лапками в загривок, на лошади Шоши в совершенно не звериной позе сидел хорек. Это и был Аллерт велиа Семельвенк.
– Благодарю вас, барон, – как ни в чем ни бывало, улыбнулась Зверда. Самообладание у баронессы было преизрядным. Хотя и ей оно порою изменяло. – Вы очень любезны, барон. А теперь будьте любезны убраться прочь, бар‑рон!
– Как вам будет угодно, баронесса. Мое почтение, барон. Мое почтение, баронесса. Желаю приятно провести время.
Голосок хихикнул, а его обладатель юркнул куда‑то под ноги лошадям и растворился во тьме.
– С побе‑едой! – донеслось уже откуда‑то издалека.
– Отстань, – Зверда повелительно оттолкнула своего мужа и нервно прошлась по поляне. – Сыть Хуммерова, Аллерт теряет последние крупицы совести. А с ними, похоже, и последние остатки искусства. Так пойдет дальше – он и в заячий член не обернется. Мельчает племя…
– Он же полукровка, не забывай.
Барон проводил удаляющиеся стати жены тоскующим взглядом, вздохнул и наконец стянул рубаху. Затем Шоша направился к ближайшему из догорающих костров.
На правильное нисхождение человек‑зверь требовалось около десяти коротких колоколов. За это время он успеет, пожалуй, замерзнуть.
Лошади испуганно заржали. Это их‑то лошади – приученные ко всякому!
– Вербелина, как это понимать!? – прикрикнула Зверда на свою.
По каменному карнизу, нависающему над чашей, метнулась быстрая зарница. Это снова взбунтовалась вода Вермаута.
Шоша бросил быстрый взгляд на тело сергамены. Неподвижное. Не столь уж и большое. Безопасное. Бездыханное. В чем же дело?
Хрустнули ветви ближайшей из поваленных елей. Среди них в полном боевом великолепии стоял сергамена.
Этот был покрупней убитого предшественника. Из его пасти торчали два саблевидных клыка. Будь такие и у первого сергамены, он разорвал бы Шошу на куски вместе с панцирем.
Быстрее, чем Шоша успел метнуться к своему змееживому бичу, сергамена мягко опустился на все четыре лапы прямо поверх сандалового футляра.
Итак, живых существ на поляне было трое. Мужчина и женщина – абсолютно голые и совершенно беззащитные, и сергамена, облаченный в свое полное боевое снаряжение: когти, клыки, серый мех и сверхпрочную шкуру. Лошади пустились наутек.
Лошадь Зверды впервые в жизни оступилась и сломала себе ногу.
– Твари… Бессмысленные и злобные твари… Гамэри‑кан аруптах… – прохрипел сергамена.
Сергамена говорил с видимым усилием, куда хуже Аллерта‑хорька. «Это нормально, – пронеслось в голове у Зверды. – Если это и в самом деле он, то просто удивительно, что он еще хоть что‑то соображает.»
Сергамена вновь прыгнул. Зверда завизжала. Она была уверена, что сейчас барона Шоши не станет, а вслед за тем не станет и ее.
Однако сергамена оказался близ чаши и сразу же припал к ней: частые‑частые биения языка, глухое ворчанье, подрагивающий от наслаждения хвост.
Зверда тщательно вымеряла на глаз расстояние до бича Шоши, а от бича – до сергамены. Если сильно повезет, можно спеленать его ударом бича, а потом постараться вдуть в ухо нужные заклинания… Но она так и не решилась. Риск был неоправданно велик.
Сергамена подошел к похолодевшей Зверде и посмотрел на нее в упор.
– Теперь ты, наверное, лучше понимаешь, что ощущала Радна в ту ночь. Смотри, Зверда, одно мое движение – и ты уже никогда не станешь человеком. А потом еще несколько дней – и тебя затравят, как бешеную и опасную суку. Каковой ты, впрочем, и так являешься.
После воды Вермаута речь сергамены стала куда более связной.
– А ты, Шоша, на кого стал похож ты? Когда последний раз ты входил в медведя? Может, припомнишь? Страховидная тварь, которая стала твоим уделом, и в зеркало‑то посмотреться без содрогания не может. Вантэн‑гайам!
Сергамена прошелся взад‑вперед, бросая на своих пленников недобрые взгляды. Зверда понимала, что Вэль‑Вира все никак не может принять окончательное решение по поводу их участи. Казнить? Миловать? Что делать? Надо было чем‑то отвлечь Вэль‑Виру от его мрачных мыслей.
– Я до сего дня была уверена, что сергамен больше не существует, что это только ваше обличье… – сказала она, стараясь выглядеть задумчивой. Задумчивость давалась ей с трудом.
– Сергамен куда больше, чем вы думаете. И я бы не рекомендовал вам любопытствовать, откуда появился тот бедняга, которого изрешетили ваши люди.
Вэль‑Вира лег на снег, вытянул лапы, положил на них морду и замолчал.
Зверда и Шоша переглянулись. Оба уже не на шутку замерзли. Самым неприятным в их положении было то, что в своих звериных обличьях да еще вдвоем они имели шансы одолеть Вэль‑Виру. Но в процессе правильной трансформации они были еще более беспомощны, чем сейчас. Вэль‑Вира мог запросто прикончить их – уязвимых, тонкокостных, слизистых и горячих.
А на неправильную трансформацию на глазах гэвенга они и подавно не могли решиться. Потому что это был бы уже нешуточный, самый настоящий вантэн‑гайам. То, что хуже самоубийства.
– Барон, мы бы хотели услышать ваши условия, – скрепя сердце, сказал наконец Шоша.
– По логике вещей, я должен был бы вас убить, – сказал Вэль‑Вира. – Потому что те, кто проявили такое вероломство, никогда не будут надежными союзниками. Но убить вас означает развязать войну за Маш‑Магарт, иначе Маш‑Магарт развяжет ее сам. Это большие потери, без них не обойтись. Тогда весной здесь вновь появится имперская армия. Отразить ее будет нечем. Кретины, вы хоть понимаете, что, убей вы меня, вы оказались бы перед лицом тех же точно обстоятельств!!? Вы растеряли бы в штурме Гинсавера две трети своих людей! Чем бы вы встретили по весне харренитов? Витийствами Аллерта?
– Барон, мы предлагаем вам вечный мир на любых условиях, – выдавил из себя Шоша. – Вы совершенно правы. Боязнь вашей мести за Радну помутила наш разум.
– Одевайтесь и пойдем отсюда. И впрямь холодно, – буркнул Вэль‑Вира, подымаясь.

2

– Мы мерзнем тут, сыть хуммерова, – процедил один «бегун» другому, перетоптываясь у костра, – а барон наш небось уже какую‑то девку по хуторским сеновалам валяет.
– Ты за барона по девкам не разваливайся, – урезонил его второй. – Меня он из петли вынул, когда Вэль‑Вировы урядники меня решать вздумали под Белой Омелой. Барон наш сейчас на нечисть идет, гамэри‑кан аруптах.
Уже давно стемнело, а условного сигнала все не было.
Восемьдесят саней обоза были составлены в круг между придорожным камнем и опушкой леса, уходящим к подножию горы Вермаут. Внутрь этого круга были загнаны кони, здесь же расположились Лид и пять сотен солдат.
Еще три сотни были выставлены вне круга и ориентированы на Семельвенк, Маш‑Магарт и Гинсавер. Лид приказал солдатам этих сотен держать боевой порядок, но разрешил сесть на щиты.
Хуже всех пришлось тяжелым пехотинцам, отягощенным холодеющими латами. Этим Лид, скрепя сердце, разрешил усесться на нарубленный еловый лапник.
Это было против армейских традиций, но Лид успокоил себя тем, что их времяпровождение трудно назвать войной. Скорее уж все они участвуют в малоосмысленной охотничьей экспедиции. Если только не в очередном розыгрыше барона Шоши.
Обозные лошади, которых они взяли с собой, были все сплошь солощими, специально отобранными по этому признаку.
Солощими лошадьми назывались на Севере такие, которые будут есть что угодно, лишь бы было соленым.
И не только соленым. Солощие лошади доедали за солдатами похлебку из котлов, могли сожрать внутренности рогатой скотины, наполненные непереваренными остатками сена, ели политые соленой водой лишайники, ну а уж сдобренная соленой водою трава, выкопанная из‑под снега, приводила этих неприхотливых существ в подлинный восторг.
Само собой, боевые кони – такие, какими пользовались бароны – солощими почти никогда не бывали, всякая низкосортная дрянь была не по их аристократическому нутру.
Для боевых коней в обозе имелись запасы овса, которые, впрочем, через пять дней должны были подойти к концу. Но, как уверял Шоша, уже через три дня они накормят своих боевых лошадей либо в конюшнях барона Вэль‑Виры, либо уже у себя дома, в Маш‑Магарте.
Лид изо всех сил старался не подавать виду, что потрясен до глубины души. Сегодня он был похищен сергаменой – и остался жив!
Солнце садилось, когда он вернулся к дружине. Солдаты уже не чаяли увидеть военного советника не то что живым, а и вообще в цельном человеческом обличье, с руками, ногами и головой.
Ничего связного Лид рассказывать не хотел, да толком и не смог бы, хоть его и просили, уважительного оглядывая возвращенца из страны смерти и протягивая ему фляги с гортело. Лид отделался общими формулами вроде «А потом меня поглотила пучина беспамятства» и «В целом это не так страшно, как может показаться».
По верхушкам елей горы Вермаут, с которой Лид не сводил глаз, то и дело пробегали сполохи далеких костров. Чуть позже раздался рык зверя. Но это была не условленная магдорнская черепаха.
Рычал сергамена – теперь Лид знал это.

ГЛАВА 6. ЧТО ОСТАЛОСЬ ОТ ПИННАРИНА

«Отличается исполнительностью и настойчивостью, граничащими с фанатизмом.»
Из личного листа эрм‑саванна Эгина. Архив Свода Равновесия

1

О Пиннарин, колыбель Пенных Гребней Счастливой Волны!
Едва ли половине построек варанской столицы посчастливилось уцелеть. Но до Нового Ордоса по размаху разрушений Пиннарину было далеко.
К тому же, когда Эгин, Есмар и пятеро матросов, которым выпал жребий провожать Эгина в Пиннарин с целью получения гонорара, вошли в город через полуразваленные Южные ворота, самые ужасные картины катастрофы успели смениться менее ужасными.
Как обычно, больше всего досталось городской бедноте.
Кварталы Коричневого Кольца, некогда застроенные наспех двухэтажными домами из плохо обожженных кирпичей, рухнули при первых же толчках, погребая под собой многодетные семьи ремесленников, мелких торговцев, попрошаек, матросов.
Чертог Усопших тоже не выдержал натиска стихии. Поэтому трупы складывали штабелями на улицах.
Было холодно. И все равно в столичном воздухе витал тепловатый и сладкий душок тления.
Красное и Желтое Кольцо пострадали меньше, хотя и там многим зданиям пришлось худо.
Во дворце Сиятельной рухнуло два флигеля и провалились крыши многих других строений.
«Сиятельная, наверное, сейчас занята непростым вопросом: стоит ли четвертовать придворного архитектора из‑за того, что обвалились два флигеля, или следует отменно наградить его за то, что обвалились всего два из восемнадцати?» – подумал Эгин.
Зато громада Свода Равновесия по‑прежнему возвышалась над городом, кутаясь в кисею серого тумана.
Только гигантская двуострая секира на вершине Свода не устояла на своем месте и знаменитый голубой купол, под которым находился кабинет гнорра, потерял большую часть своего зловещего великолепия.
Впрочем, Эгин, который готовился к худшему, отсутствием секиры не впечатлился. Его волновали другие вопросы: где искать Альсима и жива ли Овель?
– Интересно, работают ли лавки? – поинтересовался Есмар, который после Нового Ордоса потерял способность дивиться картинам катастрофы, зато не забыл о своих планах быстрого обогащения.
Эгин не нашелся, что ответить. С таким же успехом Есмар мог спросить: «А где здесь можно найти померанцевые пластыри от мозолей?»

2

«Шилол бы тебя подрал, Альсим, вместе с твоими письмами», – в сердцах повторял Эгин, двигаясь по Желтому Кольцу. Он без устали корил себя за то, что ввязался в это дело.
Жилья на Желтом Кольце не нашлось.
«Значит, пойдем на Красное», – вздохнул Эгин. Он помнил, сколько стоит жилье с видом на дворец Сиятельной. Но ночевать на улице не хотелось.
Наконец Эгин решился и пристроил Есмара с пятерыми матросами в гостинице с многообещающим названием «Обитель блаженства».
Стены «Обители» пошли трещинами, штукатурка обвалилась, оконные стекла высыпались на мостовую. Воздушное отопление не работало. Но в целом гостиница производила впечатление сравнительно сносного жилья.
Судя по всему, так полагал не только Эгин. В дверях гостиницы он нос к носу столкнулся с двумя экзотически одетыми аристократами – не то северянами, не то наоборот настоящими магдорнскими южанами, которые, памятуя о предстоящем путешествии в «северный» Варан, вырядились с расчетом на местную дождливо‑слякотную зиму.
Странная это была пара и даже нелюбопытный Эгин остановился, чтобы полюбоваться ею.
Среднего роста мужчина, в ярко‑алом кафтане с золотым шитьем. Мужчина гордо нес свой живот, похлопывая по руке чем‑то, напоминающим сложенный змееживой бич. Его спутницей была высокая женщина, чьи глаза лучились уверенностью и природной силой.
Женщина скользнула по Эгину невидящим взглядом – чувствовалось, что не замечать глазеющих на нее мужчин вошло у нее в привычку.
Вопреки своему величественному виду пара темпераментно переругивалась, да так негалантно и громко, что было слышно на всю улицу.
Переругивались они в столь высоком темпе, что Эгин разобрал одно‑единственное слово, которое на харренском значило «полудурок, не понимающий на каком свете он находится». Кажется, так женщина называла мужчину.
«Значит, скорее всего северяне», – заключил Эгин.
– Здесь заведение высокого класса, – холодно начал приказчик, пытаясь на глаз определить, водятся ли у Эгина деньги. – У нас останавливаются даже иностранные бароны.
– Неужели? – с сомнением осведомился Эгин.
Не то, чтобы заведение казалось ему недостойным. Но бароны… Нет, бароны‑северяне останавливаются в дипломатической гостинице – это Эгин знал совершенно точно. Как и то, что в дипломатической гостинице все, включая поварят, являются друзьями (читай: стукачами) Свода.
– Клянусь здоровьем жены. Настоящие бароны! Вон они, кстати, только что из дверей вышли… Видели?
– Ну… если это были те самые бароны… – улыбнулся Эгин.
«Можно подумать, здесь могли быть еще какие‑то другие!»
После созерцания загадочных северян и хвастовства приказчика Эгин совсем не удивился, когда за крохотную каморку с него было спрошено как за восьмикомнатные апартаменты с вызолоченными ночными горшками. Все‑таки, иностранные бароны обязывают!
Эгин, скрепя сердце, согласился. Уж очень не хотелось ночевать на улице.
Матросы ни за что не соглашались отпускать Эгина на поиски «богатого столичного гиазира» в одиночестве.
Пришлось оставить им в качестве залога свой меч вместе с ножнами из акульей кожи.
Ни один благородный гиазир не продаст, не заложит и не бросит свой клинок. Это матросы знали так же хорошо, как то, что Вараном правит Сиятельная Княгиня, а не, допустим, конь в камзоле.
Эгину не нравилась эта идея. Но идти к Альсиму в таком блестящем обществе ему не нравилось еще больше.
«Что ж, придется гулять по разоренному Пиннарину без оружия», – вздохнул Эгин, ловя на себе совершенно сумасшедшие взгляды совершенно сумасшедших людей, слоняющихся по Красному и Желтому Кольцу.
Кое‑кто громко звал своих пропавших без вести близких, кто‑то попрошайничал или пытался обменять личные вещи на еду.
Благородные гиазиры и низкородные бродяги смешались в одно безумное уличное варево, которое мутными потоками растекалось по улицам полуразрушенного города.
Эгин помнил, где следует искать Альсима. Как и положено пар‑арценцу, Альсим имел должность‑прикрытие и, разумеется, свой дом на Красном Кольце, свой выезд и своих слуг.
Эгин прекрасно помнил, что человек, которого он и его бывшие коллеги по Своду Равновесия знают как балагура и умеренного похабника по имени Альсим, известен жителям столицы как Четвертый Носитель Малой Печати Дома Недр и Угодий Ера окс Ланай.
А его особняк называется «Дом Герольдмейстеров» – это Эгин тоже помнил.
Чтобы попасть к Дому Герольдмейстеров, пришлось заложить изрядный крюк, ибо по странной прихоти природы один квартал Красного Кольца все‑таки обвалился полностью.
Впечатляющие воображение завалы высились там, где некогда располагались театр, самая известная в столице лавка кружев «Респект» и дом главы Иноземного Дома. Сюда Эгин, живя некогда под фальшивой личиной чиновника все того же Иноземного Дома Атена окс Гонаута, был зван на молочного поросенка с розмарином. Кажется, глава Иноземного Дома присмотрел тогда молодого Эгина‑«Атена» в кавалеры своей младшей дочери.
«А может и не присмотрел…» – подумал Эгин, осознавая, что с тех времен для него успела пройти вечность. Или две.

3

Когда Эгин увидел, что Дом Герольдмейстеров в целом устоял, у него отлегло от сердца.
Он бодро взбежал на крыльцо. Ни молоточка, ни шнурочка… Ничего, чем посетитель мог бы культурно провозвестить свое появление.
Помявшись, Эгин как следует двинул в дверь кулаком.
Довольно долго внутри не было слышно никакого движения.
Эгин двинул еще раз.
«Неужели Альсим съехал? Надо же быть такой скотиной: съехать – и ни строчки не написать в письме!»
Эгин ведь, все‑таки, не был в столице уже больше двух лет. Сколько всего могло измениться за это время!
Наконец привратницкое окошко отворилось. Через решетку Эгин увидел незнакомое лицо немолодого человека, заросшее черной щетиной.
– Желаю видеть милостивого гиазира Еру окс Ланая, – вполне конспиративно начал Эгин.
– Это совершенно невозможно, – монотонно, как механическая кукла, отвечал привратник.
– Это ведь Дом Герольдмейстеров? – переспросил Эгин, окидывая фасад траченного стихийным катаклизмом строения более внимательным взглядом.
«Мало ли! Может и правда ошибся, перепутал?»
– Да, это Дом Герольдмейстеров, – без выражения ответили из окошка.
– Значит, он принадлежит Ере окс Ланаю. Верно? – Эгин сдобрил свои слова светской улыбочкой.
– Не верно.
– Кому же он принадлежит сейчас?
– Сейчас он продается.
– А где гиазир окс Ланай?
– Не могу знать.
– Когда он съехал?
– Четыре дня назад.
– Прямо во время землетрясения? – с нарочитым сомнением поинтересовался Эгин. – Вот прямо так: стены падают, а слуги кресла с зеркалами на подводы грузят?
– Не могу знать.
Эгин заметил, что в глазах привратника мелькнула тень замешательства.
– А кто может знать? – с нажимом спросил Эгин.
Вместо ответа привратник, не выдержавший словесного состязания, захлопнул окошко. Но не ушел. Он стоял с той стороны двери и ожидал реакции Эгина.
Эгин осознал, что следует срочно менять репертуар. Видимо, с Альсимом и впрямь неладно. Если упустить момент – будет поздно. Прямо здесь, в Доме Герольдмейстеров, нужно выяснить все, что только знает эта мелкая шушера.
– Ладно, мне надоел этот маскарад, – с усталым вздохом произнес Эгин. Он был уверен, что привратник его слышит. – Я прибыл сюда из Нового Ордоса с поручением к господину Альсиму. Я – аррум Свода Равновесия. Открывайте дверь.
– Покажите Внешнюю Секиру, – пробурчал из‑за двери привратник.
– Увольте. Это вы покажите мне вашу. Бьюсь об заклад, я старше вас по званию по меньшей мере на ступень. Думаю, Йор, пар‑арценц вашей родной Опоры Единства, не придет в восторг от вашей непочтительности, когда я расскажу ему, как вы со мной разговаривали.
Сказано это было с унылой ленцой бывалого служаки. То есть именно так, как разговаривают старшие офицеры Свода.
О том, что все его вранье пойдет коту под хвост в случае, если достопочтенный кровопийца Йор уже не пар‑арценц Опоры Единства, Эгин старался не думать.
Спустя два коротких колокола привратник снова открыл окошко и смерил Эгина взыскующим взглядом служивого.
«Э‑э, да я, кажется, попал в яблочко! Долгие лета господину Йору, который не по зубам даже саблезубым коллегам‑паукам из Опоры Единства!» – с облегчением подумал Эгин.
Поколебавшись с минуту, привратник открыл дверь. Все‑таки, никто кроме княгини и старших офицеров Свода не знал истинных имен пар‑арценцев. Точно так же, как Альсима все, включая членов Совета Шестидесяти, знали под именем Ера окс Ланай, Йор был известен при дворе, во флоте и в армии как Вурм окс Шаатта.
Эгин вошел.
Лязгнули дверные засовы за его спиной.
– Ну, моя вот, – сказал привратник и сунул под нос Эгину жетон эрм‑саванна.
Как и положено, Сорок Отметин Огня отозвались своему владельцу резвыми искорками.
– А моя – вот, – спокойно сказал Эгин. В переносицу эрм‑саванна врезался его тяжелый кулак.
В ту же секунду другой кулак Эгина повстречался с солнечным сплетением привратника.
Вот уже два года, как у Эгина не было Внешней Секиры – как, кстати, и Внутренней. Ему нечего было показывать.
Привратник, кряхтя и плюясь кровью, скорчился у дверей. А Эгин, сдернув с карниза портьеру из тяжелого кружева, уже вязал его по рукам и ногам.
Он был совершенно уверен в том, что эрм‑саванн вообще не понял, что происходит.
Обычные человеческие существа не мыслят в таких промежутках времени, в каких научил мыслить Эгина последний маг народа эверонотов господин Авелир.
Потому что слова «Раздавленное Время» почти ничего ни для кого не значат.
Эгин не стал рукоприкладствовать дальше. Он был уверен – привратник запомнил мощь его ударов и не станет подставляться под них снова.
Все внутренности привратника жгло, как огнем. Сотня раскаленных игл медленно входила в его мозг. Плавая на волнах боли, привратник пытался сообразить, где ставят такие удары. Но ничего путного не шло ему в голову.
Тем временем, Эгин умудрился полностью спеленать свою жертву. Потрепав эрм‑саванна по щекам, он заставил его открыть глаза.
– Слушай меня, эрм‑саванн, внимательно. Ты слышишь?
Привратник судорожно кивнул.
– Я знаю, как убрать боль, которая сейчас подтачивает твой мозг. И я уберу ее, если ты скажешь мне правду. Советую тебе не торговаться со мной. Ты понимаешь меня, эрм‑саванн?
– Да, – прошептал привратник.
– Спрашиваю тебя еще раз. Где Альсим?
– Я не знаю. Не знаю! Меня приставили сюда вчера… Говорили, что по указанию самого гнорра… Здесь уже никого не было.
– Кто еще есть сейчас в этом доме?
– Мой напарник… Он сейчас спит…
– Какое поручение дали вам в Своде?
– Просмотреть все вещи… Прочитать все письма… Сообщать обо всем подозрительном… Обо всех, кто приходил…
– Где слуги Альсима?
– Когда мы сюда пришли, в доме никого не было.
– Сколько дней ты здесь?
– Один день! Ровно один! – прохрипел привратник.
– Как ты думаешь, что случилось с Альсимом?
– Я ничего не думаю… Меня не учили думать! Меня учили выполнять приказы…
– Альсим жив? – Эгин приблизился к лицу лежащего на полу привратника почти вплотную. Его колено давило в живот несчастному, причиняя ему невероятную боль.
Эгину очень не нравилось то, что он делал с привратником. Но других вариантов быстро узнать правду у него не было. Ничем иным, кроме иссушивающей мозг боли, заставить офицера Свода переступить через так называемый «порог правды» было невозможно.
Судя по выражению лица эрм‑саванна, но, главное, по беззащитным мыслям‑рыбкам, сновавшим у самого дна его глаз, он действительно не лгал Эгину.
– Не знаю… я не знаю! Я не знаю‑ю‑ю! Мне никто ничего не объяснял, мне никто ничего не докла…
Но Эгин не дослушал. На лестнице, ведущей в покои второго этажа, скрипнула половица. Эгин почувствовал присутствие другого человека. Возможно, напарника эрм‑саванна.
Спустя секунду воздух рассекла сталь метательного кинжала.
Эгин бросился на пол и, перекатившись, оказался в самом темном углу прихожей.
С характерным струнным звуком метательный кинжал встрял в деревянный пол на расстоянии в ширину ладони от головы привратника.
Эгин мгновенно пришел к выводу, что хоть рукопашной офицеры Опоры Единства толком и не обучены, зато кинжалы метать у них получается вполне профессионально.
Если бы он не выполнил опережающего уклонения, между его шейными позвонками сейчас звенела бы сталь из кузниц Свода.
Противник затаился. Эгин тоже не спешил обнаруживать себя.
Привратник начал возиться в своих путах, стремясь высвободиться из них и, возможно, прийти на помощь товарищу.
«Мы еще повоюем!» – так следовало понимать его упрямство. Однако, боль и слабость делали его попытки тщетными.
Шло время. Эгин привстал на одном колене.
Лестница на второй этаж была укрыта роскошной ковровой дорожкой. Такие изготовлялись только по особому заказу из бобровых шкурок, нашитых на сукно.
Насчет этой самой дорожки из бобровых шкурок Эгин некогда слышал на дружеской пирушке следующую инсинуацию: дескать, ночами пар‑арценц Альсим любит прогуливаться по дому голым и босым. Вот потому‑то, чтобы ноги не мерзли, он и измыслил себе такие ковры.
Мастер кинжала из Опоры Единства начал тихо, словно ласка, спускаться по лестнице.
Вот сломалась под стопой офицера сосновая иголка, лежащая на ковровой дорожке, вот дерево еле слышно отозвалось опустившейся на него пятке…
Эгин не был уверен, что два года назад, став аррумом, то есть пройдя через Второе Посвящение, он мог бы слышать то, что он слышал теперь. Но на Медовом Берегу его человеческий слух явно улучшился и стал более чем человеческим.
«Жаль только, что применять его приходится в точности так же, как два, три или пять лет назад.»
Судя по звукам, противник Эгина преодолел уже четыре ступеньки.
Это значило, что еще два шага – и он окажется на финишной прямой, отделяющей его от ступенчатого спуска в прихожую, а значит он снова станет садить в Эгина кинжалами. В темноту или в Эгина – в данном случае не столь важно.
Как вдруг в этот момент вся разыгрывающаяся сцена показалась Эгину до крайности неуместной.
Более того – виденной им в тех или иных вариациях великое множество раз.
Ему надоело таиться.
Надоело противостоять.
Возможно, потому, что он знал – ни спеленутый эрм‑саванн, ни его напарник, недурно управляющийся с кинжалами, не являются для него равными противниками. Вопрос, являются ли они вообще противниками. Так почему же он, Эгин, тратит на весь этот фарс драгоценные мгновения собственной, не такой уж длинной жизни?
С такими мыслями Эгин выскочил из своего укрытия, подбежал к краю лестницы, крепко‑накрепко схватил руками край ковровой дорожки и что было сил дернул ее на себя.
Эгину повезло. Его визави успел ступить на край дорожки, но когда дорожка вдруг резко поехала вниз, он не успел сделать ровным счетом ничего.
Эгин стремительно тащил дорожку на себя, а вместе с ней по крутой лестнице Дома Герольдмейстеров кубарем катился второй офицер, приставленный гнорром Свода Равновесия для наблюдения за домом Альсима.
Связку метательных кинжалов, с которыми он вступил на тропу войны, офицер выронил сразу же. Эгин слышал, как рукояти кинжалов звякнули, ударившись о лестничные перила.
Спустя минуту грохот утих. Кинжал, предусмотрительно выдернутый Эгином из досок пола, уже приблизился к горлу молодого офицера.
На офицере были только светло‑серые рейтузы и несвежая рубаха, которую тот даже не успел перехватить поясом. Похоже, привратник не соврал: его напарник еще совсем недавно мирно посапывал в покоях Альсима.
– Офицер, поверьте, вам нет никакого смысла снова ввязываться со мной в драку. Ничего хорошего из этого не получится. Разве что я могу случайно вас убить, а мне бы этого не хотелось. Поэтому извольте проследовать сюда.
Осторожно, но крепко взяв парня за волосы сзади, Эгин, не опуская кинжала, повел его туда, где, как он знал, расположен нужник.
После этого Эгин, наподдав для острастки по почкам, запер Мату, рах‑саванна Опоры Единства, в мраморном нужнике дома чиновника Иноземного Дома Еры окс Ламая. Затем он еще туже затянул узлы на изрыгающем проклятия привратнике и поспешил наверх, в комнату Альсима.
Эгин все еще не терял надежды прояснить для себя, что же здесь, Шилол всех разнеси, происходит. Или, в крайнем случае, раздобыть в доме Альсима немного денег.

4

Кабинет Альсима выглядел так, будто его только что покинул хозяин.
Спираль с излюбленным Альсимовым благовонием «лесная птица», составленным из восемнадцати ароматов, среди которых преобладали чабрец, жимолость и багульник, стояла на подставке для благовоний незажженной. В комнате витал легкий болотный аромат.
«Сюда не так уж часто заходили, – определил Эгин, – иначе тонкий запах лесов Северной Лезы выветрился бы от постоянных сквозняков за день. Да и без сквозняков он не продержался бы больше двух дней. Из этого следует, что по крайней мере позавчера Альсим еще жег свою любимую пакость. Значит, офицеры все‑таки сказали правду.»
На спинке рабочего кресла висел расшитый жемчугом чиновничий камзол со знаками отличия чиновника Дома Недр и Угодий.
На столе стоял стакан с жидкостью для полоскания рта.
У Альсима, и Эгин это помнил, частенько болели зубы. А походы к Знахарю Свода пар‑арценц любил той же трепетной любовью, какой маленькие девочки любят пауков и мокриц. Эгин осторожно взял в руки стакан и посмотрел его на свет.
Оставленная некоторое время назад без движения жидкость начала отстаиваться. Осадок стал понемногу собираться внизу – там цвет раствора был интенсивнее, чем сверху. «По крайней мере три дня назад Альсим был еще здесь…»
Если бы Альсим не прикасался к стакану неделю, следы разложения раствора были бы более явными. Если бы он брал стакан в руки вчера – жидкость тоже выглядела бы не так.
«Значит, буквально до последних дней у Альсима все было в относительном порядке, иначе едва ли у него нашлось бы время печься о своих зубах. А потом? Потом начались неожиданные неприятности. Если после землетрясения, когда люди Свода нужны буквально всюду, в доме у Альсима находят возможным оставить двух дуроломов, значит эти неприятности очень серьезны. Неужто Альсим впал в немилость у Лагхи?»
Эгин бросил беглый взгляд на бумаги, которые лежали на столе. На чернильницу, под хрустальной крышкой которой плескались свежие темно‑малиновые чернила.
«Считаю правильным направить двух рудознатцев в район Нашлаимского хребта». И подпись: Ера окс Ланай.
«Это Альсим тренировался исполнять перед иностранными лопухами роль чиновника Дома Недр и Угодий», – сразу понял Эгин.
«Драгоценный Ваин, жду тебя сегодня вечером. Прихвати доску. Свою я залил компотом». «А это Альсим зазывал кого‑то на партию в Хаместир, да письмо не отправил».
А это?
Перед Эгином лежал белый лист бумаги, на котором было изображено нечто, отдаленно похожее на большого медведя. Или медведицу.
Страшные, глубоко посаженные и по‑человечески выразительные глаза были проработаны Альсимом с особым тщанием. Могильным холодом веяло от фигуры зверя и от странной фарфоровой чашки для крюшона, которая стояла у его передних лап.
Убедившись в том, что с обратной стороны не написано ничего важного и что бумага не содержит следов тайнописи, Эгин вернул лист с медведицей на стол.
Да, так он и думал. Офицеры Свода не оставляют на своих столах важных бумаг.
«Значит, придется искать деньги», – вздохнул Эгин.
Ему ничего не оставалось, как споро выворотить на пол содержимое верхних ящиков стола, опустошить шкатулку с ерундовыми драгоценностями и прихватить кошелек с семьюдесятью золотыми аврами, который спокойно лежал нетронутым на тумбочке возле кадки с засыхающим миртовым деревцем.
«Будто меня дожидался!» – подумал Эгин и спрятал кошелек за пазуху.
– У тебя твердая рука. Неплохо управляешься с кинжалом, – сказал Эгин рах‑саванну, которому посчастливилось пересчитать ступени лестницы при помощи своих ребер.
– Благодарствую, – буркнул тот, с опаской поглядывая на Эгина.
– Развяжи своего друга, – бросил Эгин, указывая ему в сторону скорчившегося в муках привратника. – И скажи ему, что через час боль уйдет.
Офицер бросился выполнять указания Эгина.
– Между прочим, в ваших интересах ничего никому не рассказывать. Вам ведь не поверят, если вы скажете, что двух офицеров Свода одолел какой‑то штатский грабитель, – Эгин выразительно потряс кошельком.
Бесшумно закрыв за собой дверь Дома Герольдмейстеров, он вышел на улицу и почти сразу исчез в ранних зимних сумерках.

5

По поводу текущего местоположения Альсима у Эгина оставалась одна‑единственная версия.
«После неких недавних событий, о которых мне знать пока не дано, он просто перебрался жить в Свод», – решил Эгин.
Ноги сами несли его в нужном направлении. На площадь Двух Лагинов, под сень пирамидальной громады Свода Равновесия.
Если у Пиннарина и было нечто, что можно было бы приравнять к Золотому Цветку, или, если угодно – центру средоточия силы, то находился этот центр не в княжеском дворце, как полагали некоторые подхалимы, и не в военной части морского порта, как полагали некоторые патриоты (то есть подхалимы другого рода), а в здании Свода Равновесия.
Когда Эгин вышел на площадь Двух Лагинов, на краю которой красовалась серая громада Свода, он обнаружил, что ноги «сами принесли» на эту площадь не только его, но еще и тысчонку‑другую жителей столицы.
Походило это все на несанкционированное народное гулянье во время холеры. Прямо на греовердовых плитах, на некотором отдалении от парадного входа в Свод, жгли костры, на которых грелась в огромных котлах благотворительная похлебка.
Эту похлебку жаловала своим подданным Княгиня.
По площади, словно Измененные лучи розы ветров, змеились многоголовые очереди за дармовщиной. Рядом расхаживали солдаты, присматривающие за порядком. Мимо страждущих похлебки сновали сноровистые коммерсанты. Они предлагали пирожки с крысятиной, хлеб с отрубями и воду.
Пресная вода в Пиннарине стала ценой с молодое вино. Два акведука, снабжавших водой большую часть столицы, были разрушены на протяжении многих лиг. Третий обещали починить к послезавтрему.
А из многих колодцев вода ушла в один день, не считая тех, что оказались погребенными под развалинами. А было их и так не больно много.
«Налетай, лучшая вода в столице! Кишки так и продирает!» – орал мальчик с бурдюком.
Но Эгину не нужно было продирать кишки.
Ему нужны были холодные мраморные ступени, приводящие к центральному входу в Свод.
Как известно, этим входом не пользовался никто, кроме впервые доносящих в Опору Благонравия, страдавших размягчением мозгов и тех, кто решил попробовать свои силы в Комнате Шепотов и Дуновений, или, иными словами, в борьбе за должность гнорра.
И те, и другие, и третьи были по‑своему сумасшедшими.
Сумасшедших в Варане не любили и боялись.
Поэтому, когда стало понятно, куда именно направляется неплохо одетый молодой гиазир с коротко остриженными волосами цвета спелой ржи, люди, что стояли поближе ко входу, стали расступаться, перешептываться и указывать на Эгина пальцами.
– Милок, не ходил бы ты туда. Молод еще, не воротишься, – схватила Эгина за рукав сердобольная бабка, стоявшая в очереди к котлу со своей деревянной кружкой. Во рту у нее не сочлось бы и четырех зубов.
– Значит, не судьба мне будет воротиться, бабушка, – усмехнулся Эгин.

6

Перед огромной высоты дверями Эгин остановился и закрыл глаза.
«Что ты делаешь, безумец?» – спрашивал Эгина собственный рассудок голосом наставника из Четверного Поместья. «Ты поступаешь правильно. Главное – не бойся», – успокаивала Эгина его собственная душа голосом Авелира.
«Не лучшее место для дебатов», – закрыл дискуссию Эгин и его пальцы сжали ледяную ручку из черненого серебра.
Он никогда не заходил в Свод через парадный вход. В бытность свою офицером он всегда пользовался тоннелями.
Но воспользоваться тоннелем сейчас Эгин не имел никакой возможности.
Во‑первых, шансы Эгина пройти через тоннель были еще ниже, чем здесь.
Впрочем, и здесь они равнялись почти что нулю. Только в тоннеле его попросту зарубили бы на входе при попытке объясниться – стражи тоннеля куртуазными манерами, как и разговорчивостью, не отличались.
Да и вопрос еще, какие из тоннелей уцелели после землетрясения и какие сейчас работают. Эгин знал, даже и без всяких землетрясений: проходы, что были рабочими еще неделю назад, сегодня запросто могут оказаться закрытыми на неопределенный срок.
Роль стража в обширном холле Свода Равновесия выполнял один‑единственный офицер с дивными, до плеч, рыжими волосами и высокомерной улыбкой человека, многого добившегося в этой жизни своими собственными усилиями.
Точнее, можно было видеть только одного офицера.
Эгин знал, что сейчас за ним наблюдают по меньшей мере четыре пары глаз.
Двое – из‑за зеркала, украшающего стену по правую руку от него.
Двое – из‑за зеркала слева. И Шилол знает, сколько еще.
– Вы в Комнату Шепота и Дуновений? – поинтересовался рыжеволосый офицер, вальяжной походкой приближаясь к Эгину.
– Нет.
– В таком случае, вам, должно быть, есть, что рассказать служителям Князя и Истины?
Эгин невольно усмехнулся. Его опрашивали по стандартной схеме. Неужели он похож на доносчика?
Все доносчики, которых доводилось ему видеть в кабинетах Свода, были малого роста, плюгавы, сероглазы и, обычно, уже в летах. Те, что были помоложе и выглядели попрезентабельней, кажется, предпочитали доносить письменно.
– Нет, мне нечего донести. Но мне есть что рассказать служителям Князя и Истины.
– Что именно вы хотите рассказать?
– Меня зовут Эгин. Еще два года назад я был аррумом Опоры Вещей. Но по личному распоряжению гнорра Лагхи Коалары я был почетно уволен из рядов Свода по состоянию здоровья.
Молодой офицер внимательно оглядел Эгина с ног до головы. Разумеется, ему совсем не верилось, что у Эгина плохо со здоровьем.
Прекрасно сложенное, мускулистое тело Эгина, его глаза, манера двигаться и говорить – все это источало жизненную силу в количестве, несовместимом со словом «болезнь».
Еще меньше рыжеволосому офицеру верилось в то, что надменный гнорр Лагха Коалара станет принимать участие в почетном увольнении каких‑то там аррумов, которых в Своде как собак нерезаных.
Но самое главное, офицеру совершенно не верилось в то, что человек в расцвете сил и карьеры может «уволиться» из Свода. Ведь с младых ногтей его учили – из Свода можно уйти либо вперед ногами, либо на пенсию, по выслуге лет.
Да и сама «пенсия» будет скорее всего протекать в одном из Поместий, где учат молодежь Свода. А вовсе не на курорте с целебными грязями, как представляется некоторым дуракам.
На каких же жерновах Хуммера смолота та пудра, которой обильно посыпает его мозги этот безумец, говорящий с легким аютским акцентом?
– Офицер, этот шрам – след от Внутренней Секиры, которую извлекли из моего тела два года назад, – продолжал говорить Эгин, до самого плеча задирая рукава рубахи и камзола. – Вы видите?
– Я вижу. Но если вы и впрямь были офицером Свода, то должны понимать, что такой шрам легко подделать, – с подозрительным прищуром сказал рыжеволосый.
– Легко. Но зачем? Скажите, зачем его подделывать? – спросил Эгин с убийственной интонацией. – Неужели вы думаете, что харренский сотинальм станет подсылать своих шпионов к центральному входу в Свод?
Подозрительность его бывших коллег начинала изрядно действовать ему на нервы. Как всегда, проверяют все что угодно по триста раз, пока под носом у всех проверяющих, в самых верхах, созревает очередной опаснейший заговор, наподобие заговора Норо окс Шина. Да и вообще – Пиннарин в руинах, а эти здесь, как обычно, сама бдительность! Сама сдержанность!
– Или, может, Гиэннера повредилась в уме и решила заняться такими трюками? – нажимал Эгин.
– Это не входит в сферу моей компетенции, – холодно сказал офицер.
– Послушайте, я не настаиваю на том, чтобы меня непременно пустили…
– Об этом не может быть и речи, – вставил офицер.
Он знал, что за ходом их разговора внимательно следят офицеры, расположившиеся за зеркалами. Он очень не хотел, чтобы кто‑то из них составил рапорт, в котором отмечалось бы неполное служебное соответствие офицера такого‑то, выразившееся в неподобающей манере вести беседу.
Он знал: стоит ему подать людям за зеркалами знак – и Эгина уведут туда, откуда нет возврата. Туда, где существуют только «расследования», «доверительные расспросы», «довыяснение подробностей». Но рыжеволосый офицер не торопился подавать этот знак. Возможно, из‑за того, что стоять в вестибюле Свода, ожидая таких вот, как Эгин, тронутых, было очень и очень скучно.
– …Мне всего лишь нужно поговорить с Альсимом, пар‑арценцем Опоры Вещей. Или с гнорром. Мне нужно, чтобы вы передали Альсиму или Лагхе Коаларе сообщение из двух слов. «Эгин в столице». Я могу рассчитывать на это? – продолжал Эгин, прилагая огромные старания к тому, чтобы не потерять самообладание.
– Нет. Вы не можете на это рассчитывать. Офицеры Свода не подрабатывают почтовыми голубями. Если вы и впрямь знакомы накоротке с теми людьми, имена которых вы здесь упомянули, значит у вас должны быть особые каналы для связи с ними. Разве вам, бывшему офицеру Свода, если принять за правду то, что вы мне тут понарассказывали, это внове? – с издевкой поинтересовался офицер.
– Разумеется, нет. Но сегодня, когда я пришел к особняку чиновника Дома Недр и Угодий Еры окс Ламая, под личиной которого долгое время в столице проживал гиазир Альсим, я обнаружил там засаду из людей Свода. Вследствие этой причины связаться с гиазиром Альсимом по каналу, который был мне ранее указан, я не мог.
Эгин заметил, что при упоминании о Ере окс Ламае глаза молодого офицера блеснули тусклым огнем любопытства, хотя это было всего лишь конспиративное имя, известное, по идее, очень и очень немногим.
Видимо, офицер решил, что на этом странном человеке, выдающем себя за его бывшего коллегу, можно наиграть лишнюю ступень своей карьеры.
Секунду спустя Эгин заметил, что офицер пытается подать знак людям в левом зеркале – это означало, что начинается второй тур переговоров.
Эгин очень надеялся, что этого второго тура не последует вовсе.
Что ж, значит надеялся он напрасно.
Как ни в чем ни бывало, офицер заткнул большой палец левой руки за кожаный поясной ремень. Это означало, что он просит подмоги у левого зеркала.
Но знак рыжеволосого был принят совсем с другой стороны.
Правое, а не левое зеркало повернулось вокруг своей оси и в ярко освещенный вестибюль вышел человек, чье лицо показалось Эгину смутно знакомым.
Быстрыми шагами человек подошел к Эгину и рыжеволосому, показал левому зеркалу знак «отбой».
– Меня зовут Тэн, я – рах‑саванн Опоры Единства. Вы, наверное, меня не помните, но я, Эгин, вас помню отлично.
Эгин всматривался в костистое лицо рах‑саванна, терзая свою память. Но она отказывалась выдавать соответствующие этому Тэну время, место и обстоятельства.
– Мы встречались на мятежном «Венце Небес». Мы встречались и во время штурма Хоц‑Дзанга. Я помню, как вас, раненного в спину, принесли на «Венец» и как гнорр, можно сказать, сдувал с вас пылинки.
Эгин дружелюбно улыбнулся. «Сдувал пылинки» – это, конечно же, слишком крепко сказано. По‑настоящему гнорр сдувал с Эгина пылинки на Медовом Берегу, после того, как он убил потворного девкатра.
– Я знаю, что вы говорите правду. И я очень хочу вам помочь. Эрм‑саванн, оставьте нас на минуту, – бросил он начальственным тоном в сторону рыжеволосого офицера.
Нехотя повинуясь, тот пошел прогуляться по холлу, с нарочитой беспечностью разглядывая лепные гербы на потолке.
– С вашей стороны было чудовищной глупостью являться сюда. Но если выдастся возможность, я передам гнорру то, о чем вы просили. Гнорр не дает увольнений кому попало – думаю, он вас помнит. А теперь – немедленно уходите. И не оборачивайтесь.
Эгин понял, что спорить с этим рах‑саванном бессмысленно.
И что если бы не Тэн, скромный служака с «Венца Небес», сейчас он вел бы нудные беседы со своими, не столь благожелательно настроенными к нему, бывшими коллегами.
– Спасибо, Тэн, – бросил Эгин и поспешил к стеклянным дверям, провожаемый удивленным взглядом молодого рыжеволосого карьериста.

ГЛАВА 7. ДИПЛОМАТИЯ В БУДУАРЕ

«Время от времени сильные мира сего допускают серьезные ошибки.»
Вик Грамматик

1

Три сторожевые галеры перехватили этот необычный корабль в семи лигах мористее пиннаринского порта.
Корабль шел под косым парусом, каким часто пользуются смеги, но был значительно длиннее пиратской фелюки. Шел споро – начиналась пора «грютто», западных и северо‑западных ветров, с завидным постоянством несущих на Пиннарин туман, дождь и мокрый снег.
Да и конструкция корабля, судя по всему, была выбрана весьма удачно. Капитан флагманской галеры прикинул на глазок скорость пришельца и заключил, что при таком ветре угнаться за ним на веслах было бы непросто. Впрочем, это если гнать в сторону Пиннарина. А вот уйти в море паруснику никак не удастся – ветер не в его пользу, после разворота скорость его по меньшей мере уполовинится.
Над «вороньим гнездом», в котором виднелись фигурки двух наблюдателей, был укреплен большой архаический штандарт, отличный от варанских, ре‑тарских и харренских: бело‑голубой, с двумя длинными алыми лентами по краям. На фоне чередующихся белых и голубых полос располагались четыре семиконечных звезды, помещенные в вершинах воображаемого ромба.
Ни капитан флагманской галеры, ни его помощник никогда не видели воочию такого штандарта. Пробили тревогу и послали юнгу в капитанский шатер (ни кают, ни надстроек на сторожевых галерах не было) за реестровой книгой.
– Оружие – к бою! – раскатилось над носовыми площадками варанских сторожевиков.
В считанные мгновения были сброшены парусиновые чехлы, поползли по направляющим желобам казенники многозарядных стрелометов, палубная пехота выстроилась в колонну за перекидным абордажным трапом, «вороном».
Капитан поднес к губам медный раструб:
– Зарифляй паруса!
Повторил по‑харренски. По ре‑тарски. И на языке смегов.
Неопознанный корабль не отреагировал.
Юнга притащил реестровую книгу. В самом конце, в разделе «Непроверенные редкости», значилось: «Владеют ли князья Фальма своим флотом – в том полной уверенности нет. Однако следует знать, что обычным для Фальма гербом внешних сношений являются четыре семиконечных звезды в поле из белых и голубых полос.»
Зверда, Шоша и капитан Цервель – такой же наемник, как и воевода Лид – пристально следили за варанскими галерами. За свою шкуру Зверда и Шоша почти не боялись. А вот Цервель, единственный мореход Маш‑Магарта, трусил преизрядно.
– Я вам говорил, у них отлично поставлена дозорная служба, – с укором сказал Цервель. – Надо было ночью идти, тогда был бы шанс проскочить.
– Мы не тати, чтобы красться в нощи, – гордо сказал Шоша.
– Зарифляй паруса‑а! Возьму на абордаж – хуже будет! – донеслось с варанской стороны.
– Что там они бубнят? – переспросил Шоша у Цервеля.
– Что‑что… Остановиться просят, вестимо.
– Флаги! – коротко скомандовала Зверда. И, поднеся к губам спиленную с одного конца раковину, ответила на варанском:
– Мы – мирное посольство Фальма! Мы просим свободного прохода в пиннаринскую гавань!
Ее голос разнесся удивительно звонко. Зверду было слышно куда лучше, чем гундосого варанского капитана. Одновременно с этим фальмский парусник выбросил аж четыре черных флага – по два с каждого борта.
Капитан варанской галеры видел, что фальмский корабль не вооружен и на его палубе не видно никого, кроме хозяев и нескольких матросов парусной команды. Однако это не было аргументом для служаки, располагающего четкими инструкциями.
– Не имею на ваш счет особых указаний! Вы должны быть досмотрены и отбуксированы к Вересковому мысу! Затем ваше дело будет рассмотрено!
– Я же тебя предупреждала, – повела плечом Зверда. – У них так принято: по два месяца послов мурыжить, а потом выдворять к шилоловой матери.
– Командуй, капитан. Пришло время, – Шоша хохотнул в предвкушении веселья и ободрительно хлопнул Цервеля по плечу. – Двойную премию всем, когда прорвемся!
«Если прорвемся», – подумал капитан, но перечить не стал.
– Давай бортовые! – крикнул он матросам. – Пошевеливайтесь, бакланы, нечего пялиться! Смерти давно не видели!?
До варанских галер было самое большее сто саженей. Одна из них попадала на левый траверз фальмского парусника, две других, в том числе и флагманская – на правый. Расстояние между галерами было таким, что в него можно было достаточно свободно пройти. Однако при этом оба борта оказывались под обстрелом.
– Что наши рыбки? – вполголоса осведомился Шоша у Зверды.
– Здесь. Чуть не от самого Маяка Скворцов все собрались.
– Я их не чую, – признался Шоша.
– Мельчаете, любимый. Прав был Вэль‑Вира…
Зверда и Шоша посмотрели друг на друга в упор. Кровь ударила Шоше в голову, но ему хватило ума не скандалить посреди чужого моря. Зверда неожиданно нежно погладила мужа по щеке. Шоша просиял.
Капитан варанского дозора видел, что фальмские матросы суетятся на палубе, да только зарифлять парус никто не торопится.
– Считаю до десяти! Потом стреляю! – сообщил капитан самоубийцам с Фальмского полуострова.
К этому моменту на его галерах были взведены уже и громоздкие четырехлучевые машины, мечущие гарпуны на цепях – незаменимое средство при абордаже. Стоит фальмскому неслуху оказаться меж галерами – его загарпунят с двух сторон. И не рыпнется, голубчик!
Фальмский корабль неожиданно выбросил две невиданных скошенных мачты, которые свешивались за каждый борт и несли по одному дополнительному прямоугольному парусу. Паруса громко хлопнули, наполняясь ветром, и корабль полетел вперед еще быстрее. Это была первая неожиданность.
– Раз, два… десять! – сорвался обозленный капитан.
Зачастили полуавтоматические стрелометы варанских галер. Но высокий фальшборт парусника смог надежно защитить и непрошенных послов, и залегших на палубе матросов. Такое оружие было эффективно против морской пехоты неприятеля, выстроившейся на палубе перед абордажным броском. Или против пугливого «купца». Но на фальмском корабле не было ни морской пехоты, ни ценных грузов.
Когда форштевень фальмского гостя вышел на одну линию с форштевнями варанских галер, вода вокруг него – и с бортов, и за кормой – забурлила от несметного числа плавников, серебристых тел, беспокойно бьющих хвостов. Полчища рыб, мелких придонных и больших глубинных рыб моря Фахо поднялись на границу с чуждой им стихией.
Некогда варанский капитан слышал басни о том, что раз в столетие из пучин морских подымаются полчища сельди во главе с сельдяным королем и, шествуя огромной ордой, проходят через все море. По пути они губят без разбору мелкие суденышки и рыбачьи лодки, вздымая их на высокий гребень живой волны. А в завершение своего разорительного шествия орда находит на побережье самого доброго человека и преподносит ему жемчуга, золото и другие богатства из глубин морских.
Что‑то подобное происходило теперь на его глазах. Правда, сельди в этой ораве было мало, жемчугов при них не было вовсе, а сельдяным королем, кажется, рыбы избрали корабль фальмских пришельцев.
Однако расчеты гарпунных машин были чужды всякого почтения к новоявленному «сельдяному королю».
Упругие пучки жил, на совесть сплетенные в мануфактуре Имерта окс Гашаллы, рванули метательные рычаги, казенники громыхнули о стопорные брусья и две иззубренных железных стрелы, гремя цепями, проломили борта нарушителя.
Натяжные пояски при ударе соскользнули со сложенных наконечников и уже внутри корабельного корпуса раскрылись их подпружиненные лепестки. Такой гарпун и секирой не перерубишь, и молотом не вышибешь.
Корабль вздрогнул и резко замедлил свой бег. Шоша и Зверда, которые опустились на колени, чтобы не стать жертвой залетной стрелы, с трудом удержали равновесие.
– Барон, извольте проверить, что за дерьмо прилипло нам на хвост, – попросила Зверда.
– Слушаю и повинуюсь, моя баронесса!
Шоша выхватил из заспинных ножен свой боевой бич, с которым был неразлучен, и с изумительной ловкостью подбежал к фальшборту.
– Мелкая мелочь, – осклабился Шоша, заметив гарпун, который торчал неподалеку.
– Сложить оружие, зарифляй паруса! – без умолку орал варанский капитан. Он отметил про себя, что если фальмские бандиты не уберут паруса сами, то их скоро сорвет порывистый «грютто». Выворотит с мясом, с крепежом и реями.
Варанский капитан полагал себя победителем.
Его галера потихоньку вытравливала гарпунную цепь, в то время как другая галера свою цепь стравливала.
Таким образом, не в меру прыткий парусник скоро должен был оказаться в сфере досягаемости абордажного трапа. Третья же галера заходила паруснику с кормы – так ей было сподручнее – и тоже должна была вот‑вот достать его своим абордажным крюком. Все четко, как на учениях!
Барон Шоша тем временем прытко подбежал к тому месту, где из середины борта торчал гарпун. Он отпустил змееживой бич на всю длину – ее как раз хватило, чтобы захлестнуть гарпун у самого основания – и рванул на себя.
«Вжж‑ж‑ж‑ж» – искры, звон – «вжжжиу»!
У варанского капитана полезли на лоб глаза. Гарпун остался торчать в борту, неведомый волхв исчез из поля зрения – видать, побежал к другому борту – а перегрызенная колдовским металлом цепь упала в море. Туда, где бесновались рыбьи орды.
Сила ветра был такой, что, освободившись от одной цепи, фальмский парусник сразу же тронулся с места, выказывая намерение волочить за собой загарпунившую его вторую варанскую галеру.
– Барон, повремените! Давайте проучим негодяев! – прокричала Зверда, видя, что барон уже готов перерезать своим чудо‑оружием вторую цепь.
Вместо ответа Шоша зареготал. Он понял, что имеет в виду его многомудрая супруга.
Барон для виду попыхтел над второй цепью, не применяя заклинаний‑мыслеобразов, и – вроде как разочарованный – спрятал боевой бич обратно за спину.
Попутный ветер и рыбья орда, с трех сторон подталкивающая своего «короля», понесли корабль к Пиннарину.
Следом за ним, волочась на гарпунной цепи, потащилась варанская галера. Неуправляемая, ломающая весла о волны при попытках табанить, совершенно беспомощная.
Две других галеры лихорадочно разворачивались вслед ускользнувшему нарушителю. Они выпустили еще около двадцати стрел и достали‑таки одного матроса. Та галера, что заходила на фальмский парусник с кормы, метнула свой гарпун, да в спешке промахнулась. А догнать стервецов на веслах при такой погоде шансов не было…
Лагха Коалара, работавший в своем кабинете под куполом Свода Равновесия, не почувствовал ни малейших магических возмущений. Могучий Зрак Истины оставался безмятежен. День как день, отличный зимний денек.
Ни скука, ни праздное любопытство не заставили его подойти к лебяжьим шеям дальноглядных труб, выведенных по периметру кабинета. Звуки из порта при закрытом куполе сюда не проникали. Поэтому Лагха прозевал отменное зрелище: столкновение сторожевой галеры с каменным молом на входе в гавань, и – мириады серебристых молний, прыснувшие из‑под неведомого парусника.
Молнии быстро растворились в морских глубинах за молом, а парусник вполне степенно вошел в пиннаринскую гавань и бросил якорь у крайней пристани возле Арсенала.
Спустя полчаса двери подъемника распахнулись, впуская в кабинет запыхавшегося «лосося» в сопровождении двух рах‑саваннов Опоры Единства. Только от них гнорр Свода Равновесия узнал, что в порту, под прицелом шести «молний Аюта», пятидесяти семи тяжелых метательных машин и пятисот лучников находится посольство Фальма, неведомо как упущенное морским дозором.
На посольском корабле исполняют диковатую, но приятную для слуха музыку, а борта его увешаны черными флагами вперемежку с шитыми золотом добрыми пожеланиями.
Взоры Аррумов и Зраки Истины не могут нащупать ровным счетом никакой магической крамолы. Только лишь змееживой бич в руках главы посольства, благородного Шоши велиа Маш‑Магарт, является подсудным оружием. Но законы о подсудном оружии, увы, искони не распространяются на предводителей иноземных посольств.
Однако фальмское посольство появилось в порту против правил, да еще привело в негодность одну из сторожевых галер, экипаж которой рассказывает…
Лагха внимательно слушал «лосося», не перебивая.
Латы офицера морской пехоты поблескивали так, словно тот весь день специально готовился к аудиенции у гнорра. «А ведь он здесь первый раз в жизни. И никогда не мог помыслить, что вообще попадет в Свод. И не попадет уже сюда никогда. Если ему, конечно, повезет», – рассеянно размышлял Лагха. Одновременно с этим его мозг вел лихорадочную аналитическую работу.
Разделять внимание он умел сызмальства, а в последние недели эта способность стала проявляться все чаще.
«Фальм и Харрена – враги с начала имперского периода; эпизодический союз: на время Тридцатидневной войны;
Фальм внутри – союз вольных баронств; бароны… упрямые бараны с ворохом древних привилегий; привилегии… сохраняются веками, бароны воинственны, замки укреплены, Фальм – болота, леса, горы; болота, леса, горы… Вермаут! 12‑й год: глубокое проникновение аррума Сайтага; судьба проникновения: нет достоверных данных;
Вермаут: гора, магическое значение – неопределенное;
Версии: бывший Золотой Цветок, бывший форпост ледовооких, бывшая резиденция диоферидов, бывший храм Гаиллириса; войны: Харренский Союз, смеги; эпизодически – Варан; есть ли внутренние усобицы? нет достоверных данных;
Шоша? нет достоверных данных;
Фальм… Фальм… Эгин! Отчет Эгина, 62‑й год: вероятное место назначения беглых мятежников во главе с Дотанагелой; связь? да спросить теперь не с кого, надо было при себе хоть кого‑то из мятежников придержать, хоть бы Иланафа, да с мразью всякой нянчиться тогда не хотелось, шилолова кровь!»
Лагха, покусывавший обветренную губу, ощутил на языке солоноватый привкус крови.
«Действия Свода:
– уничтожить корабль вместе с послами незамедлительно, формальный повод есть: сопротивление дозорным галерам;
– интернировать посольство, замордовать, допросить всех поголовно, этого Шошу – с особым пристрастием;
– принять как положено принимать послов и выслушать;
– отказать в приеме и под прицелом «молний Аюта», в сопровождении трех‑четырех «Голубых Лососей» принудительно отправить корабль обратно на Фальм.»
Остальные варианты отличались друг от друга только деталями.
Вслед за офицером в надраенных латах подъемник успел доставить в кабинет Первого Кормчего, Альсима, Сонна, Йора, коменданта порта и главу Иноземного Дома. С ними был еще десяток офицеров Свода из внутренней охраны.
Морской офицер в парадных латах закончил доклад и молчал уже пять коротких колоколов. Молчал и Лагха.
Гнорр обвел скучающим взором всех собравшихся.
Когда истинный властелин Варана вдруг заговорил, вздрогнули все, включая Альсима.
– Милостивые гиазиры, все вы здесь. Но кто же в порту остался? – спросил гнорр без тени улыбки.
– Пар‑арценц Опоры Безгласых Тварей! – отрапортовал Сонн.
Ему казалось, что гнорр все‑таки шутит, но лучше было не опережать событий понимающими улыбочками. А то можно было остаться навек без улыбочки.
– Ну вот идите и скажите ему, чтобы сняли машины с боевого взвода. Сейчас сыро. Неровен час какая‑нибудь дрянь сорвется – скандал на всю Сармонтазару. Если послы к нам с такими трудами прорвались, значит, у них есть что нам сказать. Головы рубить легко. Мало кто их обратно пришивать умеет.
Альсим и Сонн украдкой переглянулись. Согласно тайному распоряжению человеколюбивой княгини Сайлы боевые машины были разряжены еще четверть часа назад.

2

После приема послов Лорм окс Цамма – Первый Кормчий, то есть главнокомандующий варанского флота на всех морях и в Океане – нагнал Альсима, также известного как Ера окс Ланай. Альсим степенно вышагивал по направлению к своему дому. Он был один. Лучшего случая поговорить с ним могло не представиться еще очень долго.
– Как вы находите поведение гнорра?
– Молод. Наш гнорр по‑прежнему молод душой.
– Скажите, считаете ли вы, лично вы, предложения баронов выгодными?
– Нет. Не считаю. Я полностью разделяю мнение гнорра. Целиком и полностью.
– Вы лжете! Как может верный слуга Князя и Истины не желать всем сердцем обрести таких союзников? Возможно, вы плохо понимаете значение Фальма! Вы человек мудрый, но вы не военный. Фальм – это нож, направленный в самое сердце Харренского Союза. Любой из извилистых и глубоких заливов Фальма – превосходная база для полусотни боевых кораблей! Стоит разместить на полуострове две‑три эскадры во главе с «Лепестком Персика» – и…
– …И начнется война с Харренским Союзом. Да такая, по сравнению с которой Тридцатидневная покажется веселым народным гуляньем.
– Возможно. Ну и пусть! Северную империю давно пора пнуть со всего размаху. Пусть, наконец, познает свое ничтожество! На нашей стороне смеги – это раз. Не делайте таких невинных глаз, я знаю о тайном трактате, подписанном три года назад при помощи этого скандального аррума, Ервина.
«Эгина», – мысленно поправил Альсим. Но перебивать не стал. Он видел, что Лорму нужно выговориться. Что же, пусть впадающий в маразм служака болтает побольше.
Все аргументы «партии войны», которая за каких‑то полтора часа успела сложиться на Совете Шестидесяти во время первого круга переговоров, Альсим уже слышал. Дальше будут только вариации. Однако ему, стороннику отказа от каких бы то ни было сношений с Фальмом, оказавшемуся вместе с Лагхой в «блистательном одиночестве», требовалось не просто понять, но прочувствовать настроения и мысли ключевых персон из «партии войны».
– Далее. Ткачи на острове Кад и их хозяева недовольны налоговой политикой материка. Они тоже наши потенциальные союзники. Вспомните также о настроениях в Орине, Ирвере, Итарке. Вспомните, что Дельта в последнее время предпочла бы независимость с варанскими или тернаунскими гарантиями…
– Ненавижу кретинов… – неожиданно для самого себя прошипел Альсим, останавливаясь. – Ты в Хаместир играл когда‑нибудь, Лорм, твою мать!? Если фигурки сделаны из лакированного дерева и если стоит много башен рядом, что бывает? Одну толкнул – и вслед за ней все разъехались, сколько их ни есть! Пихаешь башенку, она валится, валит соседнюю, та – третью… Если мы заключим союз с Маш‑Магартом и войны не будет – хвала Шилолу. Но тогда и союз с Маш‑Магартом для нас не имеет смысла. Что они хотят!? Убрать нашими руками, моими, вот этими самыми руками, между прочим, какого‑то Вэль‑Виру. Кто это такой – я не знаю. Лагха не знает, никто не знает! Разбить дружину Вэль‑Виры, разрушить замки его вассалов, захватить какой‑то Гинсавер… А за это, понимаешь ли, мы получим несколько заливов на каменистом побережье, пару клочков земли для своих форпостов и союз с уцелевшими баронами Фальма. Каковые бароны, заметь, последний раз покидали свои вотчины ради того, чтобы вместе с харренитами высадиться у нас, в Варане! Кто Ордос брал, а? Уроженцы Харрены? Итарка? Северной Лезы? Хуммерово очко, Ордос штурмовали баронские дружины Фальма! Даром, что под знаменами Союза!..
Последние фразы Альсим выкрикивал уже в спину удаляющемуся Лорму. Прохожие с испугом шарахались от престарелого чиновника Дома Недр и Угодий, который беззастенчиво крыл Первого Кормчего, всенародно любимого героя «известных событий», как обтекаемо именовался мятеж Норо окс Шина.
Из разговора ничего путного не вышло. Каждая сторона еще больше утвердилась в своей правоте. Альсим окончательно осознал, что военная верхушка Варана состоит из идиотов. А Лорм отныне не сомневался, что его вспыхнувшая некогда дружба с Альсимом оборвалась не случайно, что с этим человеком он теперь рядом даже и не сядет.

3

Поздним вечером Лагха прихватил четыре больших бутылки аютского вина, выбрал в своей личной оружейной комнате тройчатую дагу в подарочном исполнении для особ диктаторского ранга, тайком сорвал в оранжерее своей жены громадную нежно‑кремовую лилию и отправился на прогулку.
Сиятельная Сайла закатила ему вслед истерику. «Если ты сейчас пойдешь к этой курве, можешь ночевать под забором». Звучало это грозно, убедительно. Особенно если учитывать, что Лагха владел личной резиденцией, располагал своими, по закону положенными апартаментами во дворце, имел спальную комнату под кабинетом в здании Свода и около двадцати тайных служебных квартир по всему Пиннарину.
Сайле Лагха довольно мягко ответствовал, что направляется делать большую политику, а не бляжить. Что при наличии в его корзине лилии и четырех пузатых вместилищ аютского напитка любви звучало, по мнению княгини, весьма цинично.
На входе в коридор со многими комнатами, который был отведен в дипломатической гостинице фальмскому посольству, стояли четыре истукана.
Это были вассалы Маш‑Магарта, в полных доспехах, с мечами и золочеными боевыми топорами. Так велело Право Народов – посольства оберегают свой покой сами, не полагаясь на охрану, предложенную гостеприимцами.
– Кто таков? – осведомился старший караула.
Этот вояка не мог не знать кто перед ним. На дневном приеме он был в свите Шоши и Зверды и видел гнорра в парадных одеждах, об руку с Сиятельной. Но не в обычае Лагхи было скандалить.
– Лагха Коалара, гнорр Свода Равновесия.
– Как доложить?
– Так и доложить. Пришел хозяин Варана, с дружеским визитом.
– А если беспокоить не велено?
– Ну так я велю!
Лагха вовсе не злился, он повелевал. И – одновременно – уважал пустоголовых клевретов, говорящих на чудном «диалекте», а в действительности на чистейшем харренском языке шестивековой давности.
Старший с чувством выполненного долга поклонился и приказал пропустить Лагху, а сам вызвался проводить.
– Могу ли я задать вам один вопрос? – почти шепотом осведомился страж, когда они подошли к двери в самом конце коридора.
– Извольте.
– Правда ли, что у вас мужику могут отрезать язык, если он, как бы выразиться… у своей жены, гм…
– Неправда. За Второе Сочетание Устами без отягчающих обстоятельств его просто выставят к позорному столбу.
– А с обстоятельствами?
– Сошлют на галеры.
Они стояли возле двери. Страж пытливо глядел на Лагху. Лагха умилялся.
– Это очень плохо, – заключил страж. – Это все обернется против вас. Я видел ваших галерных рабов. Они только ждут случая, чтобы отомстить. Люди должны быть друг с другом так, как они хотят.
Впервые за день Лагха потерял дар речи не от усиленной работы мысли, а от полного отсутствия мыслей. Наконец он вспомнил:
– В Варане низкие налоги. Много еды. Почти нет воров, убийц и насильников. У нас порядок. Больше ста лет мы не вели больших войн. Бунт невозможен, ибо лишен почвы.
Лагха никогда не думал о том, как устроен Варан на самом деле. Он знал только, что должен сохранять эту страну такой, какой она есть. Защищать от всех мыслимых внешних врагов и от внутренней магической скверны.
Лагха знал, что и это – чушь, ерунда, ничто по сравнению с ним самим, Лагхой. Однако если уж ты родился и живешь вновь, если в твои руки попал Свод Равновесия – значит, ты должен им распоряжаться мастерски. Даже если понимать людей как фигуры Хаместира, играть ими нужно хорошо. В неудачах меньше смысла, чем в победах. Это верно даже тогда, когда и победы, в свою очередь, тоже лишены смысла.
– Еще мальчиком я слышал о Своде Равновесия и восхищался вами, гнорр. Я верю вашей мудрости, – неожиданно сказал страж. – В любом случае желаю вам удачи.
«Когда ты был мальчиком, я был младенцем, а гнорром был славной памяти Карувв, которого я некогда проткнул, как жирный окорок. Ну, будем считать, что я тут Гнорр Вечнозеленый», – подумал Лагха и это вернуло его в доброе расположение духа.
– Удачи и тебе.

4

Первые полчаса пили вино и болтали о пустяках.
Воодушевленно полыхали дрова в камине, за окнами выл ветер, рафинированное масло в светильниках почти не давало копоти. Все вели себя так, будто и не было сегодняшнего резкого разговора в Совете Шестидесяти.
– …Так мы на них и напоролись, – посмеиваясь, рассказывала Зверда. – Все трое – навеселе, оружие – на съехавших в задницу перевязях. Вдруг вылетает из темноты копье, бьет Шошу прямо в зерцало, валит на землю… Пока мы с Аллертом за мечами лезли – кругом уже смеги! Вот тут нас только бич‑самодав и смог выручить, без него может и всех перебили бы. Потому что один смег как заверещит: «Железная змейка, варанцы, Свод, ноги‑ноги!»
Зверда залилась смехом. Лагха тоже от души посмеялся, ему было не жалко.
Шоша поглядывал на варанского красавчика со смесью уважения и ревности. Уж больно обходителен, зараза! А взгляд – как у ледовоокого. Родственная душа, гамэри‑кан аруптах…
– Да, был у нас один такой бич когда‑то, – закивал головой Лагха. – Удивительно, как смегам в память врезался!
– Один? Да как бы не так! – неожиданно брякнул Шоша.
– Ну может два. Один – у Опоры Единства, а другим я жену воспитываю, – отшутился Лагха.
Аютское действовало на барона Шошу со сногсшибательной скоростью.
Причем, учитывая особенности его расы, дивный напиток из соседней страны отнюдь не вызывал в нем неудержимого любовного желания. Скорее уж просто бил по голове, как кувалда. Зверда чувствовала то же самое, но эффект был многократно ослаблен заблаговременно принятым под предлогом переодевания напитком из цинорских водорослей, настоянных на ее собственной крови.
Проверенное средство. Шоше она о настое не напомнила, поскольку не сомневалась, что гнорр станет сговорчивей, оставшись с ней наедине. А самоуверенный барон, отродясь не пробовавший аютского, был уверен, что сможет перепить весь Свод Равновесия.
– Без змееживого бича воину никак нельзя, – серьезно сказал Шоша. – Если б не он – ваши галеры нас арестовали бы средь бурного моря. И сидели бы мы сейчас не с вами в теплой гостинице, а в гнилом бараке на Вересковом мысу.
Это было правдой. Посольства в Варане, да еще зимой – редкость. В Варане не любят чужих дипломатов, справедливо полагая в них шпионов и провокаторов.
Головокружительные интриги плетутся в Орине, «дипломатической столице» Сармонтазары. Неисчислимые делегации и постоянные представительства реально (или номинально) независимых провинций двух империй, вольных городов, Варана и Северной Лезы тратят в Орине казенные денежки, решают десятки старых и создают сотни новых проблем, весьма далеких от судьбоносных решений войны и мира.
А войны со времен Эгина Мирного принято начинать внезапным, вероломным ударом, оканчивать же – на бранном поле по колено в крови. Так живут две громадных империи, так решают дела их далекие провинции, имеющие подчас больше свободы действий, чем правители в метрополии.
В Варане иначе. Великое Княжество неохотно впускает к себе даже иноземных торговых представителей. А официальные делегации, как правило, имеют все шансы прождать у Грютских Столпов или в Башне Отчуждения на Вересковом мысу месяца полтора. А потом воротиться домой не солоно хлебавши.
Для Варана, худо‑бедно проводившего политику самоизоляции, в подобной практике был свой смысл. Еще Инн окс Лагин подметил, что почти каждое посольство, прибывшее в Варан, означает крупную резню. Будет ли резня называться «войной», «усмирением бунтовщиков», «водворением справедливости» или «возмездием» – не важно. Важно, что резня будет.
– Это верно, – с легкостью согласился Лагха, собственноручно пополняя кубки. – Но, как я понял из разговора с капитаном‑растяпой, было еще кое‑что, без чего вам никогда не прорваться в пиннаринский порт.
Зверда была готова к намеку на помощь рыбьей орды. Ответ у нее был заготовлен заранее. Но для начала следовало испробовать более простой вариант, а именно: проигнорировать вопрос.
– Он еще жив? – Зверда умело изобразила тревогу за судьбу «капитана‑растяпы». – Я вас очень прошу, не наказывайте его строго. Он вовсе не виноват. На нашей стороне были ветер и бич‑самодав.
– Жив‑жив, какой мне прок от его смерти? У него хороший послужной список, отдохнет немного – и снова вернется в строй…
Это было правдой. После молниеносного допроса в Своде, который проводился Лагхой лично, капитана посадили под домашний арест.
Арест, впрочем, не спасет ему жизнь. Пройдет не так много времени, и один из лучших капитанов Флота Охраны Побережья будет погребен под руинами собственного дома во время землетрясения. Однако об этом не догадывался даже Лагха.
– …Вы мне не ответили. Поставлю вопрос прямо: какой магией вы смогли призвать к себе на помощь морских существ в таком количестве?
– Это не магия. Вы сами это знаете лучше меня, – твердо ответила баронесса. – Я не знаю как случилось то, что случилось. Я знаю лишь, что такие вещи нет‑нет да и происходят в море: рыбы избирают короля. На этот раз королем избрали наш корабль. Я слышала о подобных чудесах от своего деда, благородного барона Санкута велиа Маш‑Магарт.
Лагха видел, что баронесса не лжет. Или, по крайней мере, не лжет в том смысле, что магия тех форм, о которых ведомо в Своде, в повелевании рыбами замешана не была. В противном случае, сверхчуткий Зрак Истины в его кабинете не преминул бы поведать об этом еще утром.
Выводов можно было сделать два, весьма противоречивых.
Либо бароны Маш‑Магарт владеют некими сверхъестественными искусствами, о которых не знали даже Звезднорожденные, а это практически невозможно. И, главное, весьма оскорбительно для Свода, магические техники которого основаны на заветах Шета окс Лагина, Элиена и Октанга Урайна, чьи тексты имеют статус абсолютно неоспоримых.
Либо бароны Маш‑Магарт владеют некими «естественными» (без «сверх‑«) искусствами, то есть не магией‑наукой, а магией‑природой. Но какова же тогда природа самих баронов?
– Положим. То есть вы утверждаете, что бароны Маш‑Магарт магией не владеют. Хотя у них и есть один завалящий змееживой бич, сложное в обращении и крайне дорогое магическое оружие. Но забудем о нем. А как же бароны Гинсавер, о которых вы рассказали сегодня столько кровавых ужасов? Как быть с ними? Вы уверяли Совет Шестидесяти, что барон Вэль‑Вира велиа Гинсавер – оборотень. Помимо прочего, он обращается в сергамену. Я уже не говорю о том, что сведения о сергамене – фальшивка, состряпанная когда‑то Опорой Безгласых Тварей…
Расчет был верным. Барон Шоша так рассердился, что неловко подался вперед всем телом и залил вином свой парадный бархатный жакет.
– Ничего себе фальшивка! По‑вашему, лекарь Аваллис состоял на службе у Свода? Ерунда. Его записки подтверждаются независимыми свидетельствами Радзамтала Ринского. Ну а кроме этого, я видел своими собственными глазами, как Вэль‑Вира превращается в сергамену! Своими. Собственными. Глазами.
Шоша не лгал: он действительно был очевидцем того, о чем рассказывал. Это Лагха чуял. Как и в случае с рыбьим потопом, Лагхе оставалось только развести руками. Тут встряла Зверда.
– Справедливости ради добавлю: кое‑какими немудрящими магиями, дошедшими до нас из глубины веков, мы, бароны Маш‑Магарт, все‑таки владеем. Наиболее сильная из них – это магия составления эликсиров, при помощи которых можно убить сергамену. Зверь неимоверно прыток и живуч, требуются колоссальные усилия. Учитывая, что у Вэль‑Виры полно преданных солдат, придется гонять сразу двух зайцев: сражаться с ним как с обычным человеком‑военачальником и, одновременно, постараться уничтожить его как человека‑оборотня.
– Если придется. Напоминаю, я не намерен вмешиваться в ваши дрязги. Кроме этого, раз у вас есть мертвительные магии против барона‑сергамены, так применяйте их на здоровье! При чем здесь Варан?
– Уже пытались. Но оказалось, что сергамена сильнее наших специально снаряженных лучников. Для этого‑то нам и нужна помощь боевых магов из Свода Равновесия.
– Свод Равновесия славен не своими боевыми магами. А организацией, которая позволяет сотне не искушенных в магии рах‑саваннов задавить под началом пар‑арценца любую хуммерову скверну.
Это признание не выдавало особых государственных тайн. И все равно подобной откровенности перед лицом чужеземцев Лагха от себя не ожидал. Ему почудилось, что кто‑то легонько потянул его за язык. Аютское? Но оно на него почти не действует. «Надо за собой следить повнимательней.»
– О да, конечно, – улыбнулась Зверда. – Не кажется ли вам, гнорр, что мы чересчур много уделяем внимания ерунде? В то время как пора перейти к главному.
«Куда уж главнее?» – растерялся Лагха.
Зверда наклонилась, протянула руку, легко коснулась век и ресниц барона Шоши, словно бы смахивая паутинку с лица своего мужа.
Лагха изумился. Барон Шоша, оказывается, уже некоторое время спал с открытыми глазами. Или заснул только что – от прикосновения Зверды.
Гнорр был не из робкого десятка, но даже он не сразу осмелился легко прикоснуться вслед за Звердой к барону. Впрочем, не к лицу, а к его огромной лапе, которая возлежала на закрученном гребнем счастливой волны подлокотнике кресла.
Тело не лжет: теперь Лагха был точно уверен в том, что барон не притворяется, а действительно спит непрошибаемым сном усталого, счастливого, пьяного человека.
Человека ли? Со всей определенностью, След Шоши был человеческим. Это Лагха понял еще на официальных переговорах. И все‑таки сейчас, когда барон заснул, Лагхе почудилось, что где‑то в теле этого невысокого, но поразительно ширококостного северянина шевельнулась некая иная природа. Отраженный?
Одновременно с этим Лагха краем глаза видел, как Зверда совершенно бесшумно поставила бокал на стол, поднялась во весь свой недюжинный рост и улыбнулась.
– Спит как убитый, – сказала она.
Лагха откинулся в низком кресле, застеленном медвежьей шкурой, и посмотрел на баронессу. Так, словно бы видел ее впервые в жизни.
Весь день гнорр воспринимал Зверду только как ловкую чужеземную интриганку, у которой есть определенный политический интерес в Варане. То есть не как предмет любви, а как предмет чуждой власти, который хочет использовать подвластные Лагхи силы для достижения своих целей и который, в свою очередь, можно использовать для того же. Но не более.
Теперь же Зверда представала перед Лагхой во всем блеске своей великолепной, воинственной, необузданной женственности. От нее шел зов такой силы, что, казалось, еще немного – и бокалы на столе разлетятся вдребезги.
Лагха тоже встал из кресла. Он был все‑таки выше, пальца на два. Но не более того!
Лагха почувствовал себя до крайности двусмысленно.
С одной стороны, ему хотелось тут же, почти не раздеваясь, овладеть Звердой прямо перед камином. С другой – вежливо откланяться и немедленно уйти ночевать под забором. В его душе, непростой душе Отраженного, наперебой звенели две струны, и каждая кричала о своем.
– Ты права. Пора перейти к главному, – еле слышно сказал гнорр.
Они не тискали друг друга в глупом нетерпении, не рвали одежду, не целовались и не сопели попусту.
Лагха расшнуровал штаны, Зверда деловито подобрала свое длинное парчовое платье, развязала набедренный кушак и опустила платье на плечи.
Лагха осторожно заключил в свои ладони ее литые груди с маленькими сосками нерожавшей женщины. Зверда нежно подтолкнула Лагху в плечи, чтобы он лег на спину. Лагха не возражал.
От Зверды шел запах молодого холеного тела и земляники. Ни духами, ни благовонными притираниями баронесса либо не пользовалась вообще, либо не пожелала воспользоваться.
Лицо Зверды стало невообразимо серьезным. Лагха почувствовал, как ее горячее лоно обволакивает его черен. Лагха тоже посерьезнел.
Он не понимал, отчего ему не хочется молоть ласковую ерунду, к которой его приучила Сайла. Целоваться со Звердой ему тоже не очень‑то хотелось. Заглянув в свое сердце, Лагха понял: ему страшно.
Так они и любили друг друга: почти беззвучно, без единого слова, в тягучем, исступленном сосредоточении.
Когда Зверда, едва слышно взрыкнув, откинулась на спину, Лагха проливал семя столь долго, что, думал, отдаст сейчас всю свою жизнь без остатка. Судя по экстатической дрожи баронессы, ей тоже стоило великих трудов оставаться в сознании.

ГЛАВА 8. БОЛЬШАЯ РАБОТА

«Ворожить – не сено ворошить.»
Харренская пословица

1

Лараф взял книгу, оделся, заткнул свою «подругу» за пояс, тщательно закрыл тайник и вышел во двор.
Он подошел к парадному входу и отворил дверь. Он проходил здесь сравнительно недавно – около часа назад.
Парадное еще не заперли на ночь, а могли и вообще не запереть.
Специального человека на дверях у них в доме не было, поскольку дом был обнесен высокой и крепкой оградой, которая хорошо охранялась. Да и делать подле их дома праздношатающемуся недругу было нечего. Все дальние подступы к Казенному Посаду находились под наблюдением Свода.
Мануфактурские же своей дисциплинированностью превосходили, пожалуй, личную охрану Сиятельной Княгини. И мастерам, и простым рабочим было запрещено покидать свои подворья и казармы с наступлением темноты. Ослушников на памяти Ларафа не случалось.
Лараф поднялся на второй этаж и прошел в женское крыло дома. Там жили его сестры Тенлиль и Анагела со своими служанками. В коридоре горели две масляных лампы, так что найти дверь в комнату Анагелы не составило труда.
Быть замеченным здесь Лараф не боялся. У него был заготовлен целый букет отговорок, начиная от прозаической «зашел за книгой» и заканчивая романтической «некому излить душу». Он и впрямь когда‑то часто заходил к Анагеле то за очередным романом о непобедимом морском офицере‑«лососе» Эр окс Эрре, то просто поделиться с ней своими ночными страхами. Правда, «Семь Стоп Ледовоокого» быстро отучили его от подобной ерунды.
Лараф постучал тихим‑тихим узорчатым стуком, который при достатке воображения можно было принять за псевдоритмичную крысиную возню.
Долго не открывали. Лараф повторил тайную последовательность. Наконец Анагела бесшумно подкралась с той стороны.
– Кто там? – шепотом осведомилась она.
Вместо ответа Лараф, в душе посмеиваясь, повторил стук.
Дверь отворилась и Лараф мгновенно ступил внутрь комнаты, оттесняя Анагелу назад. В ее глазах Лараф прочел смесь крайнего удивления, испуга и разочарования.
Лараф приложил палец к губам, затворил дверь и только тогда прошептал: «Не бойся. Мне нужна твоя помощь».

2

Условный стук, на который отозвалась Анагела, Ларафу не мог быть известен. Не мог! Им пользовался молодой человек из крепости, бесшумный ночной гость, имени которого Лараф не знал и о котором едва ли узнал бы когда‑либо, если б не его древняя подруга в деревянном окладе.
Анагела была шокирована и «раскололась» довольно быстро.
Полгода назад Лараф, как обычно перед сном, открыл книгу и попал в Синий Раздел, на разворот, обещавший «показать ближайший секрет». Краткий рецепт требовал немедленно проколоть указательный палец, написать прямо на этой же странице кровью слова «Отворяю врата свои» и лечь спать.
На той странице уже чернели четыре надписи. Лишь в одной из них Лараф смог узнать нечто, напоминающее харренские буквы. Однако не могло быть сомнений в том, что все эти надписи означали одно и то же: «Отворяю врата свои».
Лараф повиновался.
Той же ночью врата его сознания приоткрылись и Лараф оказался в том самом знакомом до боли коридоре, который сегодня привел его к Анагеле. Лараф понимал, что должен подождать, поскольку никаких секретов пока что не видел.
Книга обладала своеобразным чувством юмора: Лараф прождал почти три часа, причем все это время по полу коридора ползала нечеткая, но, как ему казалось во сне, голодная тень. Такую тень, пожалуй, мог бы создать клоп или паучок, лазящий по стеклянному колпаку масляной лампы.
Пришлось стоять затаившись, чтобы призрачная тварь не отреагировала на движение и не присосалась к нему, ведь и сам‑то он, Лараф, был всего лишь тенью. Откуда появилась мысль о том, что тварь обязательно захочет к нему присосаться, Лараф не брался судить. Однако проще было довериться этому подозрению, чем потом казнить себя за опрометчивость.
Наконец в коридоре, ступая мягче первого снега, появился некто в яловых сапожках. Вполне во плоти, вполне. Его появление сразу же спугнуло мелкую призрачную дрянь, а крупная призрачная дрянь в лице Ларафа продолжала стоять неподвижно.
Этот человек, которого Лараф видел со всей определенностью первый раз в жизни, постучал тихим семитактовым стуком в дверь Анагелы, Анагела открыла ему и… все понятно, казалось бы. Можно уходить.
Однако бесстыжий Лараф, отважившись просочиться в замочную скважину, битый час простоял в углу комнаты, созерцая альковную сцену по всех подробностях.
О том, что к его сводной сестре пожаловал именно «человек из крепости», легко было судить и по оружию, которое скрывалось под плащом, и по тому, с какой легкостью он переступал через Уложения Жезла и Браслета, нашептывая Анагеле, чтобы та ничего не боялась.
Офицер отправился восвояси не один, а в обществе Анагелы. Лараф хотел последовать за ними. Однако увиденное и услышанное, вся эта милая альковная возня и в буквальном смысле слова телячьи (собачьи?) нежности чересчур распалили его воображение. Лараф проснулся и уже не смог заснуть.
Тогда же пришел испуг: а что если Свод пронюхает о его ночной прогулке‑вне‑плоти? Впрочем, к рассвету Лараф уговорил себя, что это была не магия, о нет, вовсе нет – так, просто невинный сон, да и страницу со своей кровью он отыскать больше не смог, как не тщился. С книгой такое случалось: один раз открытая наугад страница куда‑то пропадала, а прочитанное некогда предостережение «в хорошего друга закладки не пихают» Лараф не отважился нарушить.
Всеми этими подробностями Лараф не стал делиться с Анагелой. Он просто объяснил ей, что является ее преданным другом и не хотел бы, чтобы в одну из ночей ее застукали в обществе «человека из крепости» другие такие же «человеки». Свою осведомленность Лараф худо‑бедно объяснил собственным любовным походом к Тенлиль.
– А он лгал мне, что с его появлением все в доме, кроме меня, даже против собственного желания проваливаются в глубокий сон, – всхлипнула Анагела.
– Значит, врал, – соврал Лараф. – Чтобы бабу раком ставить, надо бабе басню впарить. Хм, извини…
Анагела посмотрела на Ларафа с нескрываемой ненавистью. Странный у нее братец. Вроде бы и застенчивый, серьезный, когда хочет – вежливый и почти обходительный. Но временами совершенно несносен, хуже солдафона. Не говоря уже о выражении абсолютного превосходства, которое все чаще проступает у него на лице.
– Я не доносчик, я никому ничего не скажу, – примирительно пообещал Лараф. – Но, умоляю тебя, выведи меня из дома тем же путем, каким сюда приходит твой… друг.
И Анагела провела его, потому что понимала: запираться бессмысленно. Она еще подумает над тем, как поставить на место этого сопливого шантажиста. А пока что препирательства могут себе дороже выйти.
Все оказалось так просто, что он мог бы и сам догадаться. Впрочем, догадаться было мало. Потому что для всей процедуры требовался еще второй человек на башенке‑голубятне, который вытравил бы канат обратно. В противном случае канат с хитрой кошкой‑самохватом на конце так и остался бы болтаться до утра в воздухе. А значит – поутру был бы обязательно обнаружен прислугой.
Когда Лараф ковылял ночным лесом по колено в снегу, его как громом поразило: а как же, в таком случае, смог проделать это сам‑один любовник Анагелы, когда приходил к ней среди ночи? Кто бросал ему канат через забор?
Ох, до чего же все странно здесь, в этом проклятущем Казенном Посаде! Прочь, скорее прочь отсюда!
Лараф уже углубился в лес не то что на сорок, а на все двести саженей.
Шел мягкий, неспешный снег. Это позволяло надеяться, что глубокий след, оставленный Ларафом, к рассвету окажется засыпанным в достаточной мере. Вряд ли кто‑либо успеет обратить на него внимание до рассвета, поскольку окна жилых комнат дома выходят на три других стороны. На лес смотрят только разные хозяйственные пристройки, да еще конюшня, кузница и заброшенная голубятня, соединенная с домом не менее заброшенной галереей…
Лараф остановился. Постоял немного, прислонившись спиной к стволу ясеня, чтобы сосредоточиться. Потом достал нож и сделал на коре кольцевой надрез. Чуть ниже сделал второй такой же точно кольцевой надрез и снял полоску коры.
С первого же раза ему удалось то, чего требовала книга: получить цельный «поясок», который был бы прерван лишь в одном месте. Его Лараф сразу же надел на голову, как шутовскую диадему.
С «браслетами» дело обстояло посложнее. Лараф перепортил с десяток молодых деревьев, пока не одел на запястья по три широких полоски коры.
Затем он примерился и начертил на снегу большой ромб, в который попали ровно семь деревьев. В вершинах ромба Лараф нарисовал по семиконечной звезде. Звезды получились неравновеликими и довольно кривыми.
«На кой ляд семиконечные? Насколько проще были бы пять или шесть лучей! Один‑два росчерка – и звезда готова! А над этими до утра можно пропыхтеть».
Но Лараф был подкуплен дружеским настроем книги, который, в действительности, был бы при точном переводе предостерегающим. Он не знал, что мрачная тень‑«паучок», которая полгода назад привиделась ему во сне, была вызвана серьезными огрехами в исполнении предписаний книги.
Лараф решил не утруждать себя перерисовыванием звезд. Вместо этого он стал в центр ромба, достал книгу и положил ее горизонтально на правую ладонь.
Указательным пальцем левой руки Лараф вывел на деревянном окладе книги заученное заклинание, одновременно произнося его вслух. Эти же действия он повторил еще два раза.
Книга полегчала настолько, что почти перестала чувствоваться на ладони как вещь. Казалось, что в воздухе повисло бесплотное видение.
«Действует, едрена неделя!» – обомлел Лараф. Он уже видел себя в постели с Тенлиль. А можно и с Анагелой заодно. Да, решительно: ему должны принадлежать обе сестры!
Теперь, как он помнил, нужно убрать руку за спину.
Так он и поступил. Книга обещала повиснуть в воздухе, раскрыться, воспылать негасимым огнем и одарить своего «друга» оракулами на предмет его дальнейших действий, благодаря которым он сможет достичь всего желаемого.
Чего же желал Лараф? Конечно же любви и власти. Как можно больше того и другого.
Вместо этого книга начала падать – медленно, но неуклонно. За несколько ударов сердца застывшего неподвижно Ларафа она преодолела половину расстояния до земли. Он помнил: «будь статуей, что бы ни было». Лараф не шевелился.
Из‑под оклада вырвался язычок оранжевого пламени. Вместо ожидаемого запаха серы или просто горелой бумаги в лицо Ларафу пахнуло земляникой. С тихим, но внятным железным скрежетом книга начала открываться, продолжая свое муторное, снулое падение на снег.
Ларафу захотелось закричать благим матом. Ларафу захотелось помочиться. Да какое там «захотелось»!
«Одно дело искать Силы, другое – с ней повстречаться». Из непереведенного Ларафом творческого наследия ледовооких.
Лараф бросился бежать, но почти сразу наткнулся на невидимую преграду, проходившую там, где по снегу шла одна из линий, составлявших ромб Большой Работы. Преграда отбросила Ларафа назад и он упал на снег.
Вскочил на ноги, затравленно огляделся.
Раскрытая книга лежала на снегу. Ее разворот лучился грязно‑зеленым светом.
Снег вокруг книги пришел в движение. Будто большая рыба или исполинский крот ходил кругами под хладным пушистым покровом. Безжизненная стихия зимы оживала, вспучивалась волнами, снежинки собирались в желто‑белые шевелящиеся сгустки и срастались, образуя пока еще неясные очертания чего‑то или кого‑то. Гамэри!
– Выпусти меня, подруга! – заорал Лараф во всю глотку. – Выпусти отсюда!
Он не думал о том, что его могут услышать в доме. Впрочем, в доме не услышали бы и рев Морского Тритона. Начертанная Ларафом на снегу фигура не только поглощала все звуки, но и вырезала из пространства само место Большой Работы.
Даже гнорр Свода Равновесия, находясь снаружи, не увидел бы ровным счетом ничего интересного. Проходя в одном локте от Большой Работы, он даже не заподозрил бы, что в ландшафте чего‑то не хватает – например, семи деревьев, некоторого количества снега и ошалевшего от страха отпрыска семейства Гашалла.
Лыжный пикет Свода, совершающий свой еженощный обход Казенного Посада, безмятежно проскользил в полулиге от преступления века в процессе его совершения. Настроение и чувства у двух рах‑саваннов Опоры Единства были самыми обычными, то есть никакими.
Лараф без разбора выкрикнул несколько заклинаний, которые подвернулись ему на язык.
С гневным пришепетыванием над его головой пронесся клочок непроглядно черной тьмы.
Три подснежника, выстрелив на высоту человеческого роста омерзительно мясистые стебли, мгновенно рассыпались кирпично‑оранжевым туманом.
Один из ясеневых «браслетов» на запястье Ларафа разошелся на множество отдельных волокон, каждое из которых превратилось в женский волос, а каждый волос юрко вплелся между нитями ткани на манжете его рубахи.
«Семь Стоп Ледовоокого» прыгнули на грудь своему очманевшему повелителю. Да так и остались там висеть, прижавшись к его груди, словно бы книга чего‑то смертельно испугалась.
Сразу же вслед за книгой на Ларафа надвинулось существо, не то выбравшееся, не то собравшееся из снега.
Лараф не успел его толком разглядеть, поскольку вновь попытался бежать. Он был уверен, что теперь‑то сможет прорвать невидимую ромбическую завесу.
Не тут‑то было! Он заставил себя обернулся, прижимаясь к завесе спиной.
Ветер, которого не было и быть не могло, развевал на удлиненной голове огромного мохнатого зверя змеистые космы. В глазах мельтешили оранжевые огоньки. Существо стояло на четырех лапах, но даже в таком положении было выше Ларафа.
От ужаса он так и не сообразил, на что же похожа эта грандиозная туша, хотя позднее понял, что в целом – на медведя. Только медведь имел невиданный белый цвет, непривычную, псовую форму головы и совершенно немыслимую для этого зверя конскую (женскую?) гриву.
Страшный гость подошел к нему вплотную и, не мигая, уставился на Ларафа.
– Добрый вечер, – выбили стучащие от страха зубы Ларафа.
– Исполнение заветных желаний… – глухо проскрипел медведь. – Считай, что твоим заветным желанием было в живых остаться, ублюдочное твое рыло…
– Да, да, да, да, да!
Лараф ожесточенно закивал головой.
Медведь небрежно махнул лапой и Лараф почувствовал, что из его раскрывшегося настежь живота потоком хлещет кровь.
Следующим ударом медведь погасил сознание Ларафа.

ГЛАВА 9. ЖЕЗЛЫ И БРАСЛЕТЫ

«Сам воздух Пиннарина склоняет к любовным утехам.»
«Эр окс Эрр, победитель нелюдей». Варм окс Ларгис

1

Фальмские гости находились в Пиннарине уже четвертый день.
Этого небольшого срока Лагхе вполне хватило, чтобы привыкнуть к искрометным встречам со Звердой, которые они умудрялись проворачивать едва не по пять раз на дню в самых неожиданных закутах города. В последний раз, например, три минуты назад – на бухтах корабельных канатов в Арсенале.
Лагхе хватило этих дней и для другого. Он окончательно уверился в мысли, что навязчивых послов следует выпроводить домой как можно быстрее.
А для этого нужно поторопить проклятую клику военных, магнатов и просто праздных аристократов‑маразматиков, которые составляют Совет Шестидесяти и от которых зависит: быть союзу с Фальмом или не быть? Отправить ли экспедиционный корпус на северный полуостров для войны с бароном‑оборотнем из Гинсавера или ограничиться ценными подарками баронам Маш‑Магарт?
Окончательное решение постановили принять через десять дней.
«Что изменится за это время?» – гневно вопросил Лагха у Сайлы.
«За это время может хоть фальмская сучка тебя уломает», – ехидно ответила Сиятельная.
Она оказалась одновременно права как никогда, и не права как всегда. Своим всепроницающим женским чутьем Сайла раскусила интрижку своего любовника с фальмской баронессой, она даже смогла понять, что Лагха влюблен, если только это слово вообще что‑то значило применительно к гнорру.
И в то же время Сайла совершенно неверно оценила характер этой влюбленности.
Если бы Лагха был эдаким членоголовым идиотом, одномысленным Эр окс Эрром, который в рамках Уложения Жезла и Браслета вожделеет к каждой вертихвостке, а, заполучив желаемое, готов одержать тридцать три буффонадных победы над грютами, колдунами и морскими чудищами ради эвфемистического «поцелуя», то Зверда еще в первый вечер добилась бы своего. То есть, подмахнув гнорру, уговорила бы его на союз с Фальмом.
Однако Лагха не был членоголовым идиотом.
Не был он и пылким влюбленным. Он чувствовал себя расколотым надвое, а отношения со Звердой оценил для себя как «колдовской магнетизм». Точнее, оценил бы, если б смог уловить хотя бы малейшее движение тех сил, искусство обращения с которыми его учили именовать «магией».
Стоило Лагхе увидеть Зверду, как его затопляло желание овладеть баронессой. Стоило попрощаться – и ему сразу же хотелось увидеть баронессу вновь. А увидев – незамедлительно овладеть. Выход из этого порочного круга Лагха находил только в одном: провести между собой и Звердой ров шириной в море Фахо. То есть решительно отказаться от любых сношений с Фальмом. Тем более, от военного союза.
Проблема заключалась в том, что Лагха, к своей полной неожиданности, не смог задавить своим авторитетом собственных пар‑арценцев. Не говоря уже о Сиятельной Княгине, Первом Кормчем и прочей шушере помельче. Все они, кроме Альсима, упорно твердили: надо помочь баронам, нельзя упускать такой чудесный шанс, необходимо показать всей Сармонтазаре нашу силу! Уступка Медового Берега аютцам подорвала авторитет княжества, так пусть же все увидят, что мы любое поражение умеем обратить в победу, мы сейчас сильны как никогда, у нас есть все шансы проучить Харренский Союз, мы круче всех, наши медные яйца – самые яйца от Када до Магдорна, мля‑мля‑мля… тьфу!
Лагха сплюнул.
Он удивлялся сам себе, ибо логика была на стороне «партии войны». Действительно, его эрхагноррат был ознаменован звонкими победами варанского оружия. И это при том, что ни одной объявленной войны Вараном не велось уже многие десятилетия.
Пять лет назад близ Перевернутой Лилии случилось большое по меркам мирного времени морское сражение, в котором были утоплены или захвачены сорок два пиратских судна смегов.
Три года назад удалось сокрушить крепость‑розу, магическую цитадель и столицу разбойничьей вольницы смегов. Более того, цинорские ренегаты впервые за сто лет согласились подписать тайный трактат о военном союзе. С тех пор варанцы стали единственным народом Севера, который ходил по морю‑океану без боязни напороться на пиратские фелюки смегов.
Через год после победы над смегами Варан с огромным трудом избежал войны с Тернаунской империей. При этом, благодаря дерзким операциям флота и Свода Равновесия, у Дракона Юга удалось вырвать его самые опасные, тройной закалки клыки. Багряный Порт был временно оккупирован, флот цельножелезных «черепах» пущен на слом, убиты заклятые недруги Варана. Агрессию Тернауна удалось перенаправить против юго‑западных провинций Харренского Союза.
За эти успехи была заплачена удивительно низкая цена. Пара‑тройка хороших боевых кораблей, несколько кораблей поплоше… Горстка высокопоставленных офицеров Свода, три‑четыре сотни морских пехотинцев, кое‑какое секретное, но дешевое оружие… И один‑единственный уезд, Медовый Берег, который пришлось сдать в аренду Аюту. Ерунда! Особенно если учесть, что аютская Гиэннера могла бы отобрать уезд силой, безо всяких церемоний и компенсаций.
Из этого вроде как сам собой, чистейшим саморазвитием тезиса, вытекал вывод: пока усиление Варана не осознано на Севере и на Юге, надо усилиться еще больше. То есть – заключить тайный, конечно же тайный, союз с баронами Маш‑Магарт, вслед за которым после уничтожения Вэль‑Виры последует союз и с другими, менее значительными владетелями Фальма.
И ведь сам Лагха радостно приветствовал начало конфликта вокруг Медового Берега… Еще два года назад сам хотел большой заварухи… И вот теперь, когда запахло чем‑то, как нельзя лучше отвечающим представлениям о Трижды Большой Заварухе, теперь Лагха против! И чем больше времени он проводит в объятиях Зверды, тем сильнее его уверенность: союзу не быть!
– Милостивый гиазир, вы всегда имеете обыкновение терять дар речи после любовного сношения? Или к тому побуждаю вас лишь я одна?
Зверда говорила с легкой хрипотцой, без тени жеманства. Так, возможно, она обращалась бы к испытуемому на дыбе.
Зверда уже вполне привела в порядок свое платье и неприязненно смотрела на гнорра, который не очень‑то ловко застегивал пояс канцеляриста‑учетчика Морского Дома.
Это переполнило чашу терпения Лагхи.
– Любезная Зверда велиа Маш‑Магарт, я в последний раз прошу вас не как гнорр, а как частное лицо: убирайтесь прочь из моего города, из моей страны и из моего будущего!
В лице гнорра не было ни кровинки. Ему казалось, что еще один такт, сыгранный Звердой по прежней партитуре – и он набросится на баронессу с голыми руками. Задушит, не поморщится.
Самонадеянный гнорр и не подозревал, что его хищная подруга предусмотрела именно такую реакцию.
Зверда неожиданно перегнулась, будто бы ее ударили сапогом под дых. Опустилась на корточки и закрыла лицо руками.
Лагха сразу же стушевался. Но с мужской увещевательной чушью тоже не спешил.
– Будь по‑вашему, гнорр. Однако знайте: вы и ваша помощь – это еще не все, ради чего я рисковала жизнью, силой прорываясь в Пиннарин.
Голос у Зверды стал совсем другим – стонущим, почти плачущим, замогильно чуждым.
– Продолжайте, – Лагха поймал себя на том, что тронут. Если Зверда играет – значит, она Мастер Игры. Хотя бы только из уважения к работе мастера ее стоит дослушать.
– Мой дед был убит под Ордосом. Под Старым Ордосом, конечно. Я знаю… там большое, огромное кладбище… и обелиск… я должна поклониться праху своего предка. Есть прорицание…
«Харренский Курган. Семь лиг юго‑восточнее деревни Сурки. Четыре года назад, во время сильнейших осенних ливней курган частично размыт», – это Лагха вспомнил мгновенно. Потом одна за другой, уже чуть медленней, поползли перед его мысленным взором строчки отчета.
– …прорицание гласит, что род Маш‑Магарт войдет во славу и простоит еще тысячу лет…
«Обнажены множественные человеческие останки. Среди опознанных особо интересен „благородный барон Санкут велиа Маш‑Магарт“, как гласит надпись на крышке классического древнехарренского „гроба‑лодки“. На момент осмотра крышка гроба лежала отдельно. Сложное сочетание магических и произвольных знаков по периметру гроба. Зрак Истины не возмущается, что не позволяет сделать определенных заключений в силу беспрецедентности подобного прецедента.» (Этот перл аналитического мышления в свое время сразил Лагху наповал; он даже вызвал к себе из Старого Ордоса автора отчета, Гастрога, опытного аррума Опоры Писаний, и чуть было не разжаловал его в наставники Высших Циклов.)
– …будет собрано по горсти праха с могилы каждого предка до седьмого колена…
«…Барон похоронен в боевом облачении соответствующей эпохи, полностью отвечающем Определителю Занно. К нагруднику на уровне нижнего ребра приклепаны две цепочки, на которых находится позолоченный книжный короб. Короб изнутри частично покрыт плесенью и не содержит книги, которая в нем некогда помещалась. Останки барона перезахоронены вместе с прочими на нижнем кладбище.
По делу о пропаже книги предпринят широкий розыск. Уезд закрыт, область Казенного Посада оцеплена. Однако частые дожди не позволили животным‑восемь выйти на след похитителя. Два сильных потока икры Тлаут, проходившие в первый день розыска, в некоторых местах нарушили оцепление и парализовали на время работу наших пикетов. Повальные обыски, предпринятые в Сурках и Казенном Посаде, не принесли результатов.
По поступившему доносу временно заключен под стражу сын хозяина мануфактуры, Лараф окс Гашалла. Принимая во внимание его молодость и дворянское происхождение, а также за отсутствием улик, безусловные меры к нему не применялись. Отпущен через два дня после ходатайства отца, объяснившего причины доноса. В возрасте пятнадцати лет Лараф подложил доносчику в суп дохлую сколопендру.»
– …и весь этот прах перемешается под корнями сикоморы во дворе нашего замка.
– Что ж, езжайте. Я вас не держу. Что вам нужно? Подорожная, эскорт, хорошие лошади? Вы получите все.
Зверда отняла руки от лица, но по‑прежнему сидела на корточках, глядя на Лагху исподлобья с обезволенной, словно бы забеленной штукатуркой гримаской глубокого горя.
– Эскорт не обязателен. Я возьму только барона и наших стражей. Не хотелось бы занимать внимание ваших офицеров такими пустяками, как частное путешествие взбалмошной баронессы из диких краев. Кроме этого мне нужна бумага с вашей подписью – гроб барона Санкута я собираюсь взять с собой на Фальм.
– Бумага не проблема. Может все‑таки эскорт?
Зверда отрицательно повела головой.
«Без наших людей там очень опасно», – хотел возразить Лагха. Но подумал: «А и ладно. Нарвутся на Жабу, катунцов или жуков‑мертвителей – пусть пеняют на себя. Будут не понаслышке знать, что Свод – это не только воспитанные щеголи с шикарными мечами.»

2

Эгин сидел на лавке в публичных садах Пиннарина и невидящим взглядом глядел в темно‑серую воду декоративного озерца.
Он думал о пропавшем Альсиме, он думал об Овель.
Публичные сады Пиннарина, по сравнению с садами Нового Ордоса, практически не претерпели от множественного сотрясения недр.
Конечно, половина деревьев была выворочена с корнем, а беседки осели и покосились. Но зверей и птиц гвардейцы Сиятельной Княгини успели переловить и эвакуировать в дворцовый зверинец на следующее же утро, не дожидаясь, пока за лебедей и косуль примутся любители даровой дичины.
Еще долго будут в Пиннарине рассказывать анекдоты про то, как именно дородный начальник караула княгини Бат по прозвищу Топтыгин ловил черного лебедя на тонком льду Малого Алустрала – так назывался комплекс из пяти соединенных протоками озер и множества островков, искусно имитирующих далекую западную империю в миниатюре. И как именно лебедь нагадил ему на мундир.
А пока никому не было дела ни до спасенных лебедей, ни до солдат Внутренней Службы, которые бдительно следили за тем, чтобы из озер не черпали пресную воду котелками и ведрами.
Сиятельная Княгиня во всеуслышанье объявила, что не переживет, если что‑то изменится в ее любимых Садах из‑за этого «каприза природы».
Каждый солдат знал, что лично для него будет значить это Сайлино «не переживет». В лучшем случае – большую порку.
Эгин вдыхал холодный вечерний воздух обеими ноздрями. Его пальцы неспешно перебирали четки.
«А ведь это те же самые четки, с которыми я ходил, чтобы попрощаться с Овель перед отъездом на Медовый Берег», – вдруг вспомнилось Эгину.
Встреча с Овель воскресла в его воображении, как будто все происходило вчера.
Не было смерти, не было трансформаций в теле девкатра, не существовало этих девятисот дней…
Неожиданно для самого себя Эгин поднялся со скамьи и направился на аллею Поющих Дельфинов.
Невдалеке от бронзового изображения дельфина, рядом с которым в лунную ночь можно якобы слышать тихое девичье пение, он и встретился тогда с Овель.
Тогда, перед долгим расставанием, им не удалось сказать друг другу ничего, кроме двух пудов светских банальностей.
Он не посмел даже сорвать с ее губ «дружеского» поцелуя. Слишком много приживалок и охраны топталось тогда вокруг Овель. Слишком послушным, если не сказать, трусливым, был тогда Эгин, для которого вражда со Сводом и гнорром Свода означала ни много ни мало – смерть, а слова «долг» и «порядочность» гвоздили по мозгам не хуже клятв верности и варанского гимна.
«Какой же я был осел! Очень верно таких мужчин называют в Аюте – смелыми трусами…» – с грустью подумал Эгин.
В последние месяцы он мучительно часто возвращался к этой теме и думал о том, как и почему случилось так, что единственная девушка, которую он любил, стала женой другого человека, гнорра Свода Равновесия.
«Ничего уж не поделаешь», – говорил себе Эгин некогда. Но это был тот, давний Эгин, который еще не служил на Медовом Берегу, Эгин, который не знал Авелира.
«Не бывает так, чтобы совсем ничего нельзя было поделать», – вот какого мнения был теперь Эгин по поводу этого брака. Но тема по‑прежнему оставалась болезненной – хотя понятие «долг», в особенности, «долг перед Князем и Истиной», уже перестало восприниматься Эгином как абсолютное, всепобеждающее заклинание. Ибо как быть с так называемой «порядочностью»?
Ведь все‑таки Овель чужая жена, возможно, у нее уже есть дети от Лагхи… Да и кто сказал, что имя человека, с которым она провела одну‑единственную ночь, для нее все еще значит больше, чем завывание ветра в дымоходе?
Пальцы Эгина на пронзительном зимнем ветру совершенно окоченели и он спрятал четки в сарнод на поясе.
В этот момент его взгляд скользнул по спине солдата Внутренней Службы, притаившегося между двух туевых деревьев.
Вначале солдат довольно пристально следил за перемещениями вокруг озера странного стриженного чуть ли не наголо мужчины, одетого не по сезону – Эгина.
Но затем, утеряв к нему всякий интерес, занялся своими прямыми обязанностями – высматриванием охотников за пресной водой из озер. А теперь этот солдат… теперь он…
Эгин не сразу поверил своим глазам. Солдат Внутренней Службы взахлеб целовался с некоей молодой особой в пышной ярко‑красной юбке и потрепанной жакетке из кроличьего меха, по виду – из торгового сословия.
«Нарушение средней тяжести через целование на посту. Девять суток дорогорасширяющих работ и пятьдесят шесть ударов плетью», – промелькнула в голове у Эгина строка из Штрафного Бюллетеня Внутренней Службы.
«Вот так. Солдаты Внутренней Службы, оказывается, меньшие трусы, чем офицеры Свода Равновесия. Не говоря уже о бывших офицерах.»
Эта крохотная сцена в полутьме пиннаринских публичных садов и склонила чашу весов в пользу визита к Овель.

3

Эгин неплохо знал нравы пиннаринских придворных, хотя никогда особенно ими не интересовался.
Так, ему было известно, что помимо собственных многочисленных поместий и вилл, все, кто вхож ко двору княгини Сайлы, имеют жилые помещения во дворце. Кто – флигель, кто – этаж, а кто и просто две‑три комнаты. Гнорр и его супруга были первыми из «вхожих».
Гнорр Лагха был любовником и опорой стареющей княгини, Овель исс Тамай – ее племянницей. Разумеется, флигель, который занимал гнорр, был самым роскошным и располагался в наиболее живописной части дворца – на Буковой Горке.
Вероятность того, что Овель сейчас там, если она вообще в Пиннарине, была весьма высока. Есть такая традиция у варанской знати – сбиваться кучами зимой и рассредоточиваться по виллам летом. Поскольку на улице была, очевидно, зима, Эгином было решено начать со дворца.
Пробраться в резиденцию варанских князей, огороженную каменной стеной в два человеческих роста, никогда не было легкой задачей.
Под стенами расхаживали усиленные караулы с собаками, сад и дорожки освещались так, что даже ночью было светло, как днем.
Единственное, на что рассчитывал Эгин – так это на то, что землетрясение смогло нарушить кое‑какие накатанные схемы и проделать в них лазейки для таких как он самоубийц.
Эгин не сомневался в том, что если его поймают, уйти живым ему не удастся ни при каких обстоятельствах.
Он по‑прежнему не был вооружен – тот кинжал, что прихватил он из Дома Герольдмейстеров, оружием можно было назвать лишь очень условно.
Подземные толчки разрушили окружающую дворец стену в семнадцати местах. К счастью для Эгина, основные силы караульных сосредоточились именно в точках провала стен, как в местах наиболее вероятных попыток проникновения злоумышленников.
Поэтому Эгин не стал искать легких путей. «Легкие пути на деле – самые трудные», – говаривал когда‑то его начальник Норо окс Шин. Будучи человеком черной души, он, однако, смотрел в корень.
Эгину пришлось потратить на поиск благоприятного для проникновения места почти весь вечер.
Наконец он был вознагражден – место было найдено в районе полей для игры в мячи.
Раз в тридцать ударов колокола мимо приглянувшегося Эгину места проходил наряд из трех человек с огромным волкодавом, в котором трудно было не узнать питомца Опоры Безгласых Тварей.
И если караульных бояться было, в общем‑то нечего – обычные гвардейцы, то к собаке следовало отнестись со всей бдительностью – эта могла запросто испортить весь план.
Каменные фонари, освещавшие дорожки, ведущие к Буковой Горке, к теплицам, к прудам, были разрушены землетрясением и их, в отличие от тех, что стояли возле самого Дворца еще не успели починить.
Эгин рассчитал, что после того, как он перемахнет через стену, у него будет ровно шесть ударов колокола на то, чтобы добраться до декоративных зарослей тернаунского можжевельника.
У этих зарослей был один, но неоспоримый недостаток – человека, который спрятался в них, не чуяли собаки, или как называли таких в Своде – животные‑девять.
«Небось, офицеры Опоры Безгласых Тварей тысячу раз упрашивали Сайлу вырубить весь можжевельник на территории дворца. А Сайла, небось, отвечала им одно и то же: „Эти кусты помнят самого Занга окс Саггора, неужели мне нужно вырубить их из‑за каких‑то собак!“. А всякое слово, равно как и всякая придурь, Княгини – закон еще более неоспоримый, чем Уложения Свода.
Следующим пунктом на пути его движения к флигелю на Буковой горке было поле для игры в мячи.
По нему Эгину предстояло проползти по‑пластунски.
Причем, проползти с той скоростью, какая не снилась молодым офицерам во время испытаний на силу и ловкость перед Первым Посвящением. Поскольку, если он задержится хотя бы на один удар колокола – песики обнаружат его играючи.
По ту сторону поля расположены теплицы. Это – следующее место отдыха перед решительным броском к флигелю гнорра, к которому ведет извилистая и тоже совсем темная тропинка.
Эгин поднял глаза в небо.
Над самым горизонтом появился узкий серп молодой луны.
Это означало, что следует поторапливаться.

4

Песочные часы измеряют время точно – с точностью до песчинки.
Еще точнее это делают водные часы, собранные мастерами из Ита и преподнесенные династии Саггоров двести лет назад – те самые, что стоят в Часовой башне и отмеряют удары пиннаринских колоколов.
Но сознание Эгина измеряло время гораздо точнее Часовой башни. Вдобавок, в его распоряжении было Раздавленное Время.
Эгин благополучно преодолел стену. Единственной его потерей была железная застежка камзола.
Точно отмерив время, когда расстояние до караула с собаками будет максимальным, Эгин спрыгнул со стены, и с невероятной для человека, не владеющего магией Раздавленного Времени скоростью, ринулся к можжевельниковым зарослям.
Собака, кажется, не заметила пока ничего определенного. Отмерив положенный отрезок времени, Эгин бросился на живот и пополз через поле.
Снега в Пиннарине этой зимой еще не было, что вызывало немало пересудов со стороны сведущих в синоптике горожан.
Снега не было, зато замерзшая грязь и взявшиеся ледяной корочкой лужицы обещали не оставить на одежде Эгина живого места.
Но, наконец, и ухабистое поле для игры в мячи оказалось позади. А купол теплицы возвышался уже совсем рядом.
Эгин сжал в кулак все свои силы и, набрав в легкие побольше воздуха, ринулся к цели.
Только скрывшись за стволом четырехсотлетнего можжевелового дерева, Эгин позволил себе отдышаться.
Каков же был его испуг, когда он обнаружил, что по тропинке, ведущей к теплицам со стороны Буковой Горки, движется одинокая женская фигура в белой горностаевой шубе.
Ночная любительница ботаники шла быстро и направлялась прямиком к теплице, возле которой стоял Эгин. В руках женщина несла масляную лампу.
«О Шилол! Этой только здесь не хватало!» – мысленно вскричал Эгин и вжался в ствол дерева, сожалея о том, что не родился невидимкой.
Женщина в белой шубе была уже совсем рядом, ее ручка извлекла из муфты связку ключей, не отважившихся звякнуть даже на морозном ветру.
Ее лицо, освещенное желтым пламенем светильника, было сосредоточенным и скорбным. Но самым удивительным было то, что это было лицо госпожи Овель.
«Но откуда?» – спросил себя Эгин. «Хвала Шилолу, жива», – с души Эгина упал камень весом с Перевернутую Лилию.
Не отдавая себе отчета в том, что он делает, Эгин выступил на тропинку из‑за ствола можжевельника.
– Овель, не бойтесь, это я, Эгин, – сказал он тихо. – Пожалуйста, не бойтесь.
Но Овель не стала бояться.
Она встала как вкопанная у самого крыльца теплицы, хлопая ресницами и побледнела так, что это было заметно даже при свете молодой луны.
Ее пальцы, сомкнутые на ручке масляной лампы, безвольно разжались.
Масляная лампа полетела на крыльцо. Рассыпалось хрупкое стекло, раскололся надвое резервуар и загоревшееся масло растеклось огненной лужей.
– Что я наделала… – всплеснула руками Овель.
А Эгин, сам как сновидение, даже не шелохнулся.
За те секунды, что он находился рядом с женой гнорра, сквозь него быстрой конницей пронеслись лики прошлого. И в этих ликах не было ничего, ну или почти ничего, что могло бы оправдать эту разлуку.
– Что вы наделали… – эхом повторил Эгин, не в силах оторвать взгляд от женщины в белых горностаях.
И только когда растекшаяся по крыльцу теплицы огненная лужа уже пылала гигантским цветком, когда откуда‑то со стороны стены послышался собачий лай и крики караульных, Эгин наконец‑то осознал, что именно наделала Овель.
Он накрыл пламя своей курткой и зачем‑то стал топтать его ногами. Воистину любовь делает мужчин глупыми и беззащитными.
– Госпожа Овель, что здесь происходит? – тяжело дыша спросил караульный со свисающими до груди усами.
В руках его был короткий меч.
Двое его помощников помоложе, с трудом удерживали рвущегося с цепи волкодава. Они были вооружены метательными топориками.
Конечно, если бы госпожа Овель выказывала какие‑то признаки беспокойства, кричала, звала на помощь, они бы спустили пса немедленно. Но поскольку госпожа Овель всего этого не делала, благоразумие требовало подождать.
– В чем вопрос, офицер? – Овель подняла на караульного исполненный презрения взор.
Тем временем Эгин успел потушить крохотный пожар ценою своего камзола.
На нем теперь была одна только насквозь пропитавшаяся потом и грязью батистовая рубашка. За поясом – метательный кинжал, измазанные глиной штаны.
– Мы увидели огонь. Решили – может что случилось? – заискивающе начал офицер.
Он знал, что с женой гнорра и племянницей Сиятельной следует обходиться повежливей. По крайней мере, пока не поступит указаний обходиться с ней потверже.
– Не случилось ровным счетом ничего. Я случайно разбила лампу. А мой новый слуга Партил взялся тушить пожар.
Завидуя самообладанию Овель, Эгин стоял за ее спиной и, идиотски улыбаясь, кивал. Дескать, вот он я – новый слуга Партил.
Стрижка Эгина, как раз, очень даже соответствовала его поименованию. Все благородные мужчины Пиннарина, как известно, носили длинные волосы. Если не были лысыми.
– Он немой, – добавила Овель. – Глухонемой.
– Дело в том, любезная госпожа, что у нас есть некоторые основания полагать, что некий человек, возможно, сравнительно недавно проник на территорию дворца… – вкрадчиво начал караульный.
– Мне‑то какое дело? – грубо прервала его Овель. – Да, моя тетя платит вам деньги за то, что вы караулите дворец. Но какое это имеет отношения ко мне и моему слуге? Убирайтесь! И собаку заберите. Вы что, забыли, я не выношу запаха псины?
– Мы помним, госпожа… Извините…
В голосе Овель звучали интонации, которых Эгин никогда доселе за ней не знал. Посвист хлыста, скрип ворота дыбы, лед аристократического высокомерия.
Эгину вдруг пришло в голову, что он любит не такое уж небесное создание, какое рисовалось ему в его идеалистических мечтах. Но, удивительное дело, от осознания этого факта его любви не стало меньше.
– У меня важные дела в теплице. Не вздумайте нас беспокоить. Если ваша тварь еще хоть раз откроет свою смердящую пасть, я отправлю ее на живодерню. Имейте в виду – по всем вам плачут гарнизоны на цинорской границе.

5

Они молчали, взяв друг друга за руки.
Вокруг них тут и там стояли горшки с луковицами нарциссов, гиацинтов, крокусов, ландышей, тюльпанов и фрезий.
Кое‑какие луковицы уже выпустили стрелки, некоторые еще отдыхали в прохладном безмолвии теплиц.
– Крокусы расцветут через пол‑луны, – тихо сказала Овель, чтобы не молчать.
При свете зажженного при помощи огнива светильника, найденного в теплице, Эгин смог рассмотреть Овель получше.
Да, эти два года не прошли для девочки бесследно. Ее глаза были забраны пеленой невыплаканных слез, у ее губ и между бровей залегли две едва различимые, но все же морщинки. Линии опыта и смирения, письмена времени.
И все‑таки лицо Овель не показалось Эгину менее привлекательным, нет. Эгин умел ценить всякую настоящую красоту – и красоту ранних морщин тоже.
– Эгин, что с вашими волосами? – тихо всхлипнула Овель и провела ладонью по короткому ежику эгиновой головы.
– Ничего. Столичная мода мне надоела, – улыбнулся Эгин. Глядя на Овель, он понимал, что глаза у нее на мокром месте, ему не хотелось, чтобы Овель плакала. –…Да и… я ведь не собирался в Пиннарин. Если бы я знал, что вам не понравится, я бы никогда…
– Мне нравится, Эгин. Мне нравится, – сказала Овель, пожирая Эгина глазами. – Ой, вам должно быть холодно, – вдруг встрепенулась она, наконец‑то осознав, что на Эгине одна только рубашка. – Хотите, я дам вам свою шубу? На время?
Овель положила своих крохотные озябшие ручки на предплечья Эгина.
– Госпожа исс Тамай давно не болела простудой? – подмигнул ей Эгин, всем своим видом показывая, что ему совершенно не холодно. Но руки Овель, однако, не убрал.
Ему, в сущности, и не было холодно. Он вообще не чувствовал своего тела. Ему казалось, что он не существует. Умер. Развоплотился. Попал в настоящий Сад Бессмертных, о котором любят рассуждать поэты на мрачных купеческих пьянках.
– Не называйте меня госпожой исс Тамай. Ненавижу.
– Хорошо, не буду. Буду называть вас Овель. Так лучше, но не слишком ли это фамильярно?
– Так гораздо лучше, – Овель опустила глаза. – О Шилол Изменчиворукий! Эгин, о чем мы с вами говорим! – изменившимся тоном, тоном, в который прокрались нотки плохо сдерживаемой истерики, вдруг воскликнула Овель. – Мы с вами говорим о каких‑то пустяках, о том, что не имеет значения! Эгин, я не видела вас семьсот восемьдесят четыре дня, и, возможно, если бы я не видела вас семьсот восемьдесят шесть дней, я бы отужинала синим аконитом. Эгин, у вас вообще есть сердце?
– Овель, о чем вы говорите? – тень замешательства поползла по лицу Эгина.
«Отужинала синим аконитом? Что здесь происходит в этом траханом Пиннарине? Что они делают здесь с Овель? С моей Овель?» – вот какие мысли вертелись в мозгу у Эгина.
– У меня есть сердце, – подтвердил Эгин в задумчивости.
Но Овель уже было не остановить. Она рыдала так проникновенно, как умела только одна она.
Эгин помнил, что даже в их первую встречу, когда Овель угрожала смертельная опасность, когда она была, что называется, «в бегах», она и то ревела как‑то более… более сдержано что ли. Теперь же она просто исходила слезами, как больной лихорадкой – ядовитой испариной. И на Эгина одно за одним сыпались горькие обвинения.
– Зачем вы все приходите!? Зачем мучаете меня? Вы же сами говорите, что в Пиннарине случайно. Вот и шли бы своей дорогой! Шли бы уже сразу к мужу – целовать ему руки, восхищаться тем, какой он умный! Какой он писаный красавец! Как он всех насквозь видит! Что вы называете меня госпожой исс Тамай? Разве мало шлюх в Пиннарине? Зачем вы даете мне почувствовать, как низко я пала? Зачем заставляете меня вешаться вам на шею и выпрашивать у вас поцелуй?
– Овель, девочка, ну что вы… – Эгин был так ошарашен услышанным, что в какой‑то момент ему показалось, что его органы слуха затуманены магическим мороком нетопыря Хегуру. И слышит он не то, что говорит Овель, а нечто совершенно нереальное.
– Овель, милая моя, я вовсе не был уверен, что вы вообще хотите меня видеть… Ведь прошло два года… За это время – мало ли что могло случиться? Вы ведь не давали мне никаких клятв, никаких обещаний… Вы – племянница Сиятельной Княгини, а я даже не знаю имени своей матери. Я даже не офицер Свода теперь. Сегодня я украл из дома своего друга Альсима семьдесят золотых авров, чтобы заплатить морякам, которые привезли меня в Новый Ордос. Даже просто прикасаться к ласковому меху вашей шубки – для меня совершенно незаслуженная милость судьбы. Где уж мне рассчитывать на ваши поцелуи?
Эгин постарался вложить в свои слова всю искренность, на какую вообще был способен бывший офицер Свода, для которого лгать и дышать – вещи одинаково естественные.
Но ему не удалось унять Овель. Она по‑прежнему ревела, ритмично, по‑детски попискивая. Ревела, облокотившись о пузатый горшок с гигантской луковицей харренской лилии и закрыв лицо руками.
Правда, теперь она уже ничего не говорила. Истерика перешла в следующую фазу. Эгину было очевидно: виновна в этой истерике обстановка, которая поставила Овель на грань нервного срыва – все эти землетрясения, эти проклятые семьсот восемьдесят четыре дня…
– Я неплохо прожил эти два года на Медовом Берегу – мне не было скучно, у меня были женщины, среди которых попадались и такие, которые не уступили бы вам ни в красоте, ни в обаянии…
Овель насторожилась. Она отняла руки от лица и посмотрела на Эгина в отчаянии. Ее глаза и носик покраснели, а ресницы подрагивали в ожидании «страшной правды», которая вот‑вот сорвется в губ Эгина. Но, по крайней мере, она больше не рыдала.
– …многим людям я помог выжить, – продолжал Эгин. – Многих лишил жизни… Но со мной была одна вещь, которая делала все мои старания почувствовать себя реальным, тщетными. Вещь, которая ежечасно напоминала мне, что у меня нет души, что все мои успехи – ни для кого, что моя жизнь – конфетти, подхваченные сквозняком. Эта вещь – ваше имя. Да‑да, Овель. Ваше имя стало вещью и обрело плоть – так часто я разминал его своим языком. Мне нечего предложить вам, кроме вещи под названием Эгин. Но если это вас устроит – то я дарю ее вам.
– Какая же вы все‑таки сволочь, Эгин, – шепотом сказала Овель, изящнейшим образом высморкалась в подол своего платья и наконец‑то – о Шилол! – наконец‑то улыбнулась.

6

– Что за крысиный лаз, Овель? – деланно возмутился Эгин, когда Овель вела его темным и сырым коридором, то и дело отыскивая в связке новые ключи и отмыкая все новые и новые двери.
По расчетам Эгина они сейчас находились в северной части подземелий флигеля гнорра.
– Не так давно у меня был план завести любовника, – шепотом отвечала Овель. – Стервец Лагха завел себе очередную кралю – одну фальмскую баронессу. У меня уже не было сил терпеть эти унижения. Хотелось насолить ему – хоть чем.
При слове «любовник» у Эгина упало сердце. Но он продолжал улыбаться, стараясь не подавать виду.
– И как? План удался? – к нарочитой легкомысленностью спросил он.
– Не удался, – Овель в очередной раз щелкнула замком. – Я очень тщательно готовила свою измену. Меняла гардероб, изыскивала пути и места для тайных встреч… В общем, готовилась честь по чести.
– И что потом?
– Меня чуть не вытошнило на первом же свидании.
– Гм…
– Увы, мы не были созданы друг для друга, – щебетала Овель. – И потом… мне стало жаль мальчика… Лагха, он… вы, должно быть, сами догадываетесь… если Лагха узнает – съест живьем. Мое расположение, в сущности, того не стоит.
– И все‑таки, я готов быть съеденным, – с шутливой обреченностью объявил Эгин.
– Эгин, я бы никогда не повела бы вас сюда… я слишком дорожу вашей жизнью и вашим благополучием, – вдруг посерьезнела Овель, – но в последние дни Лагху как будто подменили.
– Что значит «подменили»? – насторожился Эгин.
– Я его не узнаю…
– Он заболел?
– Дело не в этом. Я же говорю вам – как будто подменили. Как будто это другой человек! – всплеснула руками Овель.
– Может, это и есть «другой человек»? – предположил Эгин, вспоминая все, что узнал в Своде о двойниках и глиняных людях. – Просто тело похоже – и все.
– Нет. Тело не «похоже». Тело то же самое. То есть абсолютно то же самое. До мельчайших подробностей. До волосков на…
– Вы совершенно в этом уверены?
Овель густо покраснела:
– Ну… совершенно. Я ведь его жена.
И еще один укол в самое сердце Эгина. «Сам виноват», – вздохнул про себя Эгин. «Не надо было краснобайствовать про женщин, которые не уступят ей ни в красоте ни в обаянии».
– Ну хорошо, тело, допустим, то же. Так что же отличается?
– Эгин, мой муж потерял зрение. Не подумайте, он не ослеп, – Овель сосредоточенно закусила губу. – Вы понимаете, какое зрение я имею в виду?
Эгин кивнул. Кому как ни ему понимать, что имеется в виду магическое зрение, которое позволяет видеть абрис врага в темноте, Измененный предмет в руках мага и еще многие и многие загадочные вещи. А иногда даже формулы Изменений, проступающие на вещах.
– Иногда зимой, рано‑рано утром на оконный козырек нашей спальни садятся синицы. Я даю им зерно. Они сидят тихо и ждут, когда я им что‑нибудь брошу. Они могут сидеть часами и дожидаться. Это очень вежливые синицы. Обычно Лагха просыпается первым. И говорит мне: «Вставай, тебя ждут твои зяблики».
– Ну и что?
– А то, что стекла в нашей спальне толщиной в два моих пальца. А зашторены окна бархатными гардинами, через которые не пробивается ни один луч света. Лагха не может ни видеть птиц, ни слышать их при помощи простых человеческих чувств. Он обнаруживал их иначе. И он ни разу не ошибался.
– Подумаешь, – пожал плечами Эгин.
«Эка невидаль – увидеть синицу через бархатный занавес!» На самом деле, уколы ревности, которые беспрерывно, намеренно или невольно провоцировали в нем рассказы Овель, сильно мешали ему слушать.
– Лагха потерял не только зрение, но и слух. Теперь ему можно врать с утра до вечера и с вечера до утра. Человеческие голоса больше не разделяются для него на говорящие правду и лгущие. Теперь я могу заводить себе хоть дюжину любовников. И если мне хватит ума не спариваться с ними у него на глазах – бьюсь об заклад, он никогда не догадается, что у меня кто‑то появился.
– Пример неудачный, – процедил Эгин. – А в чем еще выражаются эти, как бы сказать, странности?
– Я могу перечислять их часами. Ведь, в сущности, мне нечем больше заниматься, кроме моих цветов и наблюдений за мужем. Кроме того, Лагха стал исключительно вульгарен. Он острит невпопад, каламбурит, говорит идиотскими загадками вроде «У какого голубя по ночам зудят мудя?». Извините, Эгин.
Эгин не удержался и прыснул со смеху. Таких декламаций он от Овель совершенно не ожидал.
– Не за что извинять. Сущая ерунда, продолжайте.
– Лагха как с цепи сорвался. Щиплет наших служанок за задницы, не разбирая между симпатичными и уродливыми, между дамами и кухарками. Он все время домогается меня. Он готов трахаться беспрерывно. Будучи не в силах удовлетворять его неутолимую похоть, я подложила ему двух своих, условно выражаясь, «подруг» – Канну и Стигелину. И что вы думаете – сошло! Да это не Лагха, а просто, просто… боевая машина любви!
– Ну… в принципе… я не знаток. Но может быть, это те качества, которые были и раньше, просто обострились?
– Эгин, конечно, Лагха и раньше не злоупотреблял аскезой. Хотя когда мы поженились, он был… ну в общем, я была у него первой женщиной… И потом у него были связи – Сайла, какие‑то банщицы, наконец, Зверда. Их роман чуть не загнал меня в гроб – в меня тыкали пальцем даже иностранные послы, обо мне шептались даже музыканты – сама слышала.
– Зверда – это та самая фальмская баронесса?
– Вот‑вот.
– Имя какое‑то… зверское.
– Есть немного, – улыбнулась Овель. – Но даже Зверду можно было терпеть.
– А теперь?
– Теперь – невозможно. Поймите, Эгин, никогда у Лагхи не было двух дюжин женщин за четыре дня!
– За четыре дня? – переспросил Эгин. Он не верил своим ушам.
– Вот именно! За четыре дня. Во время землетрясения Лагху немного прихлопнуло потолком – но я никогда бы не подумала, что это приведет к таким ужасающим последствиям! Насколько мне известно, Лагха бывал в передрягах и похуже! Пока был жив Альсим я все надеялась, он его образумит…
– Постойте, вы сказали «пока был жив Альсим»?
– Ой! – опешила Овель. – А разве вам не сообщили об этом в Доме Герольдмейстеров?
– Нет. Я едва унес оттуда ноги. Там устроили засаду люди Свода и…
Овель положила палец на губы Эгина. Они стояли перед распахнутой дверью некоей комнаты, которая, и Эгин сразу это определил, не имела окон.
– Не надо сейчас об этом. При слове «Свод» у меня пропадает желание жить.
Эгин понимающе кивнул. Про себя он в целом мог бы сказать то же самое.
– Я расскажу вам об Альсиме, когда пропоют первые петухи.

ГЛАВА 10. КАНОН ЛЮБОВНОЙ НАУКИ

«Что же до разнополой молодежи, то мы настоятельно рекомендуем ей коротать вечера за игрой в Хаместир.»
Из «Ведомостей» Опоры Благонравия

1

– Это – место для тайных свиданий, – серьезно сказала Овель, когда они вошли в комнату с низким потолком.
В нагретом воздухе витал запах цветочных благовоний, угли в очаге были едва подернуты пеплом. На стенах – гобелены, зеркала. Фривольные статуэтки на подставках. Ложе с балдахином аккуратно застелено. От него, казалось, еще исходило тепло человеческих тел. Чувствовалось, что еще какой‑нибудь час назад жизнь в этой комнате била ключом.
– Эти покои принадлежат моей подруге Стигелине. Она дама Второго Ранга, Сиятельная очень ее любит.
– Любит как дочь?
Овель хихикнула.
– Не совсем, иногда как… как жену.
Не найдя что ответить, Эгин плюхнулся на плетеный стул. Он вдруг почувствовал себя глухим провинциалом. Деревенщиной. Дубиной.
Вот так вот! Пока Опора Благонравия выдергивает горшечников и бочаров из их супружеских постелей по доносам соседей за одно несчастное Сочетание Устами и рвет ногти молодым солдатам в нравственное назидание за Сочетание Мужей, Княгиня Сайла, не особенно комплексуя, практикует – ни много ни мало – Сочетание Жен! Еще вопрос, что здесь практикует Овель! В этом‑то вертепе!
– Послушайте, Овель, а вы здесь часто бываете? Я имею в виду – в этой комнате? – спросил Эгин, но непринужденности у него не получилось.
Но вместо ответа Овель вдруг заливисто расхохоталась. Она смеялась так легко, так долго и заразительно, что Эгину стало стыдно своего вопроса – вопроса подозрительного собственника, ревнивца и скандалиста.
– Какой ответ вам больше нравится – «я бываю здесь два раза в день» или «я бываю здесь после ужина каждый четный день месяца»? – ехидно поинтересовалась Овель, отсмеявшись.
– Извините, Овель, – буркнул Эгин.
– Ничего. Вы не будете возражать, если я предложу вам горячую ванну?
Овель удалось смутить Эгина. И при том смутить не на шутку. К предмету своей любви он явился в таком неживописном виде, в каком к своей зазнобе постеснялся бы явиться и самый последний табунщик.
«От меня, наверное, несет, как от козлища» – предположил Эгин, вспоминая, что в последний раз мылся на «Гордости Тамаев», когда попал под ледяной ливень во время бури близ Нового Ордоса.
Он скоро снял с себя одежду и отправился за загородку – туда, где на горячих кирпичах стояла дубовая кадка с исходящей паром ароматической водой.
Эгину кстати вспомнился коронный рассказ его четвертованного за измену Своду друга Иланафа о тернаунских домах терпимости, куда Иланаф некогда был заброшен в качестве соглядатая Свода, чтобы прислеживать за оринской дипломатической миссией. Судя по всему, там водились та же обстановка и тот же распорядок: «Две‑три сальных шутки, бадья с водой, кровать».
Когда же, спустя четверть часа, он вылез из бадьи, то обнаружил, что его одежды уже нет на прежнем месте.
А Овель, на лице которой застыло выражение сдержанного ликования, сидит как ни в чем ни бывало в кресле и прилежно читает книгу в переплете из овечьей кожи.
– Эгей, госпожа Овель, не могли бы вы вернуть мне хотя бы мои рейтузы?
– Я их не верну, – спокойно отвечала Овель, не отрываясь от книги.
– Но, Овель…
– Нет, не верну! Если вы получите свою одежду, вы сможете одеться и уйти. Уйти от меня на день, на месяц, до конца лета или до конца вечности. Все это не столь уж важно. Важно, что я засохну, как росток без полива. Но вот если я не отдам вам одежду, то вы останетесь со мной. Вы будете сидеть здесь, как пленник, а я буду приносить вам еду и питье. Вы пробудете здесь со мной так долго, как только возможно. Рано или поздно – может быть, через год, а может завтра, нас обнаружит Лагха. И тогда он убьет нас, что поделаешь. Но, по крайней мере, мы умрем вместе, в один час. Я эгоистка, я не знаю, какого мнения об этом вы. Но меня это вполне устроит.
В каждой шутке есть доля шутки. Это было Эгину хорошо известно.
– Меня это тоже устроит, Овель, – ответил он и, наплевав на одежду, подошел к Овель в чем был, то есть совершенно голый. – Что читает моя госпожа?
Вместо ответа Овель захлопнула книгу, демонстрируя Эгину обложку.
«Канон Любовной Науки, писанный Юмиохумом, возлюбленным пажом императрицы Сеннин».
– Поддельный? – поинтересовался Эгин.
– Настоящий, – надула губы Овель.
– Дайте‑ка посмотреть, – Эгин выхватил из рук Овель книгу, открыл ее на середине и начал листать, не в силах удерживаться от комментариев. – А‑га… Так‑так… О способах любовного возлежания… Об особых возбудительных средствах… О не влекущем чадородия… О способах сближения с девочками… Признаки желания у женщин… О Шилол… Второе Сочетание Устами! Да нет, как‑то не так и не то здесь нарисовано… А, впрочем, нет, это и есть пресловутая Лиана, Обвивающая Бивень Тритона. А это? О Шилол, впервые такое вижу… Неужели? Так вот он – Удар Вепря в сочетании с Двойной Лирой…
– Милостивый гиазир Эгин, даже в Уложениях Жезла и Браслета нигде не говорится о том, что мужчине следует распалять женщину для страсти посредством чтения. И уж подавно, я вас уверяю, ничего такого не говорится в «Каноне». Только не спрашивайте, сколько раз я читала «Канон», потому что я читала его пятьдесят восемь в половиной раз. И еще столько же раз просто смотрела картинки.
– Разумеется, моя госпожа, – Эгин обернулся к Овель, взял ее в объятия и стал, одна за одной, расстегивать крючки на ее шерстяном платье.
Число этих крючков, как показалось Эгину, значительно превысило число чтений Овель «Канона Любовной Науки», но даже своими заплетающимися от ослепления близостью Овель пальцами, Эгин выполнил эту задачу.
С тяжелым шорохом платье съехало на ковер.
Наступил черед нательной атласной рубахи, на которой насчиталось не менее семи шелковых шнурков, чьей задачей было сделать рубаху плотно облегающей тело. Эти шнурки требовалось распустить, предварительно развязав узелки.
Эгин очень старался быть нежным и аккуратным, но в какой‑то момент оказалось, что эти требования противоречат друг другу. Аккуратностью пришлось пожертвовать – Эгин попросту разорвал шелковую рубаху напополам. У него было оправдание – он не был с Овель так давно, что время их разлуки искупало любое нетерпение, не говоря уже о рубахах.
Единственное, чего Эгин решил не делать до самого последнего момента, так это не целовать Овель в губы.
Срастание Уст, как называли поцелуй в своеобычном на названия Аюте – вершина любовного соединения. Так некогда учила Люспена, лучшая куртизанка Круга Земель, лучший офицер Гиэннеры.
И Люспена была права, Шилол ее раздери! А коль скоро это вершина, то разбазаривать поцелуи на пути к вершине как‑то не годится. Когда Овель попробовала привлечь к своим губам губы Эгина тот нежно, но требовательно отстранился. «Еще не время», – шепнул Эгин своей подруге.
Овель вкушала ласки Эгина со смесью жадности и равнодушия, столь свойственной девицам из аристократических семей столицы, в чьих умных головках стеснительность и страстность вели беспрерывные торги, попеременно уступая одна другой. Но бесстыдство все‑таки медленно, но уверенно одерживало верх.
Обцеловав шею и скулы Эгина – а выше Овель просто не могла дотянуться – Овель принялась ласкать соски на его груди, его живот, его шею. Причем делала она это столь ненавязчиво, легко и умело, а ее алый язычок порхал, преисполненный такой несгибаемой легкости, что у Эгина закралось недвусмысленное подозрение относительно пристрастия Овель к тем самым утехам, какие она только что изобличала применительно к Сайле и даме Второго Ранга Стигелине.
Это подозрение, впрочем, не получило развития, поскольку вослед эгиновой груди Овель, опустившись на колени, приступила к Первому Сочетанию Устами и Эгин утратил способность думать о чем бы то ни было, кроме своего наслаждения, а на всякие подозрения ему было теперь чистосердечно наплевать.
Когда Овель захватила Эгинова гиазира в «магдорнский поцелуй», Эгин уже и не порывался воспринимать что‑либо, кроме Овель и ее каштановых волос, собранных под сеткой, усыпанной розовыми жемчугами.
Он более не пытался воспрепятствовать Овель, которой невозможно было воспрепятствовать, хотя Люспена, все время вспоминавшаяся Эгину в ту ночь, и не рекомендовала начинать любовную схватку с Первого Сочетания Устами.
И вдруг Эгин понял, что более не может сдерживаться.
Что еще один ласковый удар язычка Овель о нежную плоть его гиазира – и никакая сила в мире не заставит его текучее наслаждение повернуть назад.
Осипшим от страсти голосом Эгин сообщил об этом Овель. Но та, артистично сверкнув глазами, предпочла проигнорировать сказанное.
Вот почему, когда семя Эгина оросило горячие губы Овель и она, само целомудрие, споро слизала его со своих губ и пальцев, удивляться было особенно нечему.
– Прошу простить меня за несдержанность, госпожа Овель, – сконфуженно произнес Эгин, усаживаясь на ковер рядом со своей довольной искусительницей.
– Я сделала это специально, – сказала она и хитровато сощурилась. – Чтобы во второй раз вам не приходилось прикладывать такие нечеловеческие усилия для того, чтобы сдерживаться.
Эгину ничего не оставалось, кроме как поцеловать Овель в висок цвета слоновой кости.
«Пятьдесят восемь с половиной чтений „Канона“ не прошли впустую», – отметил Эгин, поднимая Овель на руки. Она была все такой же худющей – перетащить ее на кровать Эгин мог бы и в свои десять лет. «Нет ничего гаже любовного соединения на полу», – менторским тоном заключила в эгиновой голове Люспена.

2

Эгин и Овель лежали в сладостной полудреме на всхолмье атласных подушек и тихо дышали друг другу в лицо. Позади было лучшее из того, что только может быть между мужчиной и женщиной, которые не виделись два года. И даже кое‑что из худшего – например, они ссорились еще два раза. Но теперь и любовные ссоры, и любовные бури остались позади. Остались одни воспоминания, которые, впрочем, были реальнее, чем сама реальность.
– Вы мне часто снились, Эгин.
– Правда?
– Правда. Так вот, когда вы мне снились, мы с вами, представьте себе, почти точно следовали Уложениям Жезла и Браслета, – сообщила Овель, трогательно уткнувшись в плечо Эгина.
– А с Лагхой, интересно, вы придерживались Уложений? – не удержался Эгин.
В тот момент ему жгуче хотелось знать, что представляет собой гнорр. Хотя и бестактность подобных вопросов была ему совершенно очевидна.
– В основном – придерживались. Но не всегда, конечно, – спокойно отвечала Овель.
И от этого ответа образ Лагхи отчего‑то очень живо встал перед мысленным взором Эгина. Не сказать, чтобы Эгин почувствовал себя комфортнее.
– Послушайте, Овель, ведь вам, наверное, пора домой? Ваш муж ведь, верно, вас уже заждался? Ведь сейчас уже глубокая ночь, или, что вероятнее, очень раннее утро?
– Это все равно. Сегодня у Сайлы очередная попойка, по случаю спасения от «каприза природы». Я вас уверяю, раньше вторых петухов Лагха не заявится – по крайней мере, все эти дни он только так и делал. А если и заявится, то завалится дрыхнуть в своей комнате. Вы сможете выйти из дворца со второй стражей. Тогда через черный ход потянутся поставщики, гонцы и прочие посторонние. Вы с легкостью затеряетесь в толпе выходящих. На выходе, к счастью, бумаги не спрашивают. В общем, вы свободны.
Эгин пристально посмотрел на Овель. Неужели это та же самая женщина, которая буквально недавно грозилась не отдать ему его вещи? А теперь она же совершенно равнодушным тоном рассказывает ему, какими путями ему лучше слинять? Что это значит – «вы свободны?» В то время как теперь он еще более несвободен, чем раньше?
На душе у Эгина заскребли кошки, но он промолчал. В самом деле, откуда в нем столько самонадеянности? Страсть – это, конечно, хорошо, но… Но ведь есть еще тысяча «но»! Например, Лагха. От Овель, впрочем, не укрылось это душевное движение Эгина.
– Эгин, ваша жизнь – самое дорогое из того, чем я владею. Не удивительно, что я дорожу ею больше своей, – сказала она помертвевшим голосом. – Поэтому сейчас я принесу вам новую одежду. И вы уйдете.
Эгин долго думал над ответом. Перед тем, как разлепить губы, он перебрал не менее десяти вариантов – от грубых до уклончивых. От «я никуда не пойду» до «прощайте навсегда».
– Овель, я найду способ, как забрать вас отсюда. Я обещаю, – сказал он наконец.
– Это хорошо, что вы пообещали, Эгин. Это обещание поможет мне дожить до глубокой старости, надеясь на то, что так когда‑нибудь и будет, – улыбнулась Овель и ее улыбка была очень грустной.
Где‑то далеко, наверху, пропели петухи.
Эгин натягивал новые рейтузы, новую рубаху весьма женственного фасона и новую куртку на волчьем меху, которая оказалась Эгину слегка великовата. Овель весьма справедливо отметила, что в старом костюме ему будет тяжело затеряться среди дворцового люда, поскольку даже слуги во дворце одеты лучше.
Крик петуха, однако, навел Эгина на воспоминание об обещании, данном Овель относительно Альсима.
– Овель, вы так и не рассказали, что случилось с Альсимом.
– В сущности, это не так уж интересно. Он погиб позавчера ночью. Его тело нашли только на следующий день на Пустыре Незабудок. Лагха говорил, что выглядело оно так, как будто Альсим побывал в вольере с тиграми из Нарабитских гор и те играли его телом в мячи. А больше я ничего не знаю.
Эгин покачал головой. «Ну и дела!» – подумал он. На более зрелое аналитическое суждение в ту ночь у него не хватило умственных и душевных сил.
– А что, правда, что вы украли из Дома Герольдмейстеров семьдесят авров?
– Правда, – опустил глаза Эгин. – Все, что я говорил вам сегодня, было правдой.
– Тогда возьмите вот это, – сказала Овель и протянула Эгину массивный золотой браслет, украшенный рубинами и изумрудной эмалью. – На Малой Сапожной улице есть дом Дегтярей, там живет Цонна окс Лан, он мой поставщик. Приносит мне иногда семена и цветы. Если хотите со мной связаться, передайте ему письмо. Цонне можно верить.
Эгин не поцеловал Овель на прощанье, испугавшись, что если он сделает это, то его решимость уйти улетучится окончательно.
– Вы обещали, – сказала Овель и открыла перед Эгином дверь в подземелье.

ГЛАВА 11. ПРОВОДНИК БАРОНОВ ФАЛЬМСКИХ

«Никогда невозможно сказать, где заканчивается одна Большая Работа и начинается другая.»
«Семь Стоп Ледовоокого»

1

Лараф проснулся с первыми петухами. На дворе было еще темно, однако он слышал, как фыркают за забором кони, звенит сбруя. Вроде как переговаривались между собой Хофлум и кучер Перга.
Оно и понятно. Приказчик встал затемно, хочет вернуться вместе с мануфактурскими людьми к обозу, чтобы закончить начатое: откопать занесенные снегом сани и доставить наконец в Казенный Посад оставшийся груз.
Ларафу делать в ущелье было больше нечего. Сегодня он должен был вернуться к своим обычным обязанностям, а именно: следить за изготовлением новой партии упругих блоков для метательных машин и восьми огромных коробчатых рам – сердец новых, улучшенных стрелометов.
«Стрелометами», впрочем, эти чудища именовались крайне условно. Эти машины метали не стрелы, а четырехсаженные бревна. Эти снаряды оковывались в первой, конической, трети медью и могли пробить любой харренский корабль насквозь – от палубы до днища. Часть бревен исполнялась в пустотелом зажигательном варианте.
Этот заказ был получен Казенным Посадом из Морского Дома совсем недавно, несколько недель назад. Исполнить его надлежало до Нового Года, чтобы к весеннему смотру армии и флота щегольнуть перед Советом Шестидесяти очередной управой на супостата. Ну а упругие блоки числом свыше двухсот штук предназначались для палубных машин помельче.
Их заказывали и для Нового Ордоса, и для крепостей Степной Стены, и для многочисленных варанских эскадр. Они шли на смену износившимся, и на расширение неприкосновенных запасов, и на новые орудия, которые изготавливались военными мастерскими уже на местах. Обычно не имело смысла изготавливать в глубине страны метательные машины проверенных конструкций целиком. Столярную и кузнечную работу могли выполнить и в гарнизонах.
Другое дело – сами блоки. Их выделывали по секретным рецептам, со строжайшим сохранением пропорций между телячьими жилами, конским и женским волосом, с многократным вымачиванием в растворах и сухим прокаливанием. И процедура, и рецепт растворов, и то, что изготавливаются растворы на ключевой воде из Черемшаного Брода – все это было тайной.
Казенный Посад являлся единственным местом в Варане, где производились упругие блоки для всех метательных машин и где время от времени строились сверхбольшие орудия, требующие штучной доводки, дополнительных бронзовых рессор и промежуточных взводных механизмов. А главной гордостью мастеров Казенного Посада было то, что эти орудия делались разборными и могли быть вывезены из уезда на десяти‑двадцати повозках.
Лараф все это помнил, понимал, осознавал. «Значит, он жив», – заключил Лараф о себе в третьем лице.
Чудовище, выпустившее ему кишки, расколовшее череп, было наваждением, несуразицей, бредом. А книга‑то, книга – хороша подруга!
«Нет, таких подруг нам не надо. В следующий раз костей не соберешь. Ясно, как дырка от жопы…»
– Ну я до тебя доберусь сейчас, – пробормотал Лараф вслух, вставая с кровати.
Что‑то тяжелое шлепнулось на пол. В темноте пришлось определяться на ощупь.
«Что это за параша еще такая, кусок штукатурки что ли опять с потолка навернулся?..»
Лараф заскочил с ногами на кровать, сдавленно вскрикнув. Это была книга. Мерзавка, оказывается, всю ночь провела у него на груди! Или остаток ночи?.. Ведь она же вскочила на него, как испуганная кошка, там, в лесу!
Разговор за воротами вроде как стал громче. Один из говоривших был вроде как Пергой… А второй, который спросонья показался ему Хофлумом, явно не был приказчиком далекого поставщика поташа, йодоносных водорослей и разного волоса в тюках и сбитках. А был… чужеземцем, что ли?
– Ну так изволь докладать, хамский писюк, – гудел незнакомец на повышенных тонах. – Видно ли дело? Мы всю ночь грязье месим, княжеське грамотство под рыло пропихаем. А ты что? Раскорячился, как рак морской, и не имеешь малейшего разумения!
Перга проворчал что‑то неразборчивое, потом хлопнула калитка в воротах. Раздалось приближающееся чавканье шагов. Но ведь снег везде, мороз? Что за звуки?
В дверь Ларафа постучали.
– Какого еще там!? – как он не старался держать себя в руках, а его голос все‑таки сорвался.
– Барин, тут дело такое… – неуверенно промямлил Перга за дверью. – Вас ищут целая процессия, все в камзолах да латах. Говорят, гости самой княгини. И бумага у них выправлена, по виду настоящая.
Лараф не понимал ровным счетом ничего. Но от сердца немного отлегло. Значит, это не люди из крепости…
– А на кой ляд я им сдался?
– Этого уж знать не могу. Хотим, говорят, повидаться с Ларафом окс Гашаллой. Я им говорю «спит он»! А они – «буди»! Я им – «негоже так», а они «хамом» и каким‑то «писюком» лаются. Сразу видно: супостаты.
Вниманием «супостатов» к своей скромной персоне Лараф был по меньшей мере заинтригован.
Прибираться и возиться с тайником было некогда. Он оделся на скорую руку, заткнул «Семь Стоп Ледовоокого» за пояс и начал лихорадочно соображать, что бы такого покрасивее набросить на плечи. Шубу? Плащ‑пелерину? Камзол?
– Слышь, Перга, а что за погода‑то там? Холодно?
– Да какое там барин «холодно»!? – Перга был ошарашен, словно бы средь бела дня у него спросили, отчего это ночь выдалась такой ослепительно лунной. – Пьяный вы, что ли? Четвертый день уже оттепель, хвала Шилолу!

2

Лараф чувствовал себя как заживо похороненный, которому наконец удалось очнуться от летаргического сна. И вот он вышибает крышку гроба, разгребает деревянными пальцами землю, выходит на поверхность…
Заметил ли мир его отсутствие?
Ларафу показалось, что нет. За эти дни, как и следовало ожидать, мир немного изменился – ровно настолько, насколько ему было отпущено. Большая часть снега растаяла и ушла дренажными канавами к Черемшаному Броду, меньшая превратилась в омерзительную чавкающую квашню.
Прочее сохранилось в неотличимом от прежнего качестве.
Сереющее стылое небо Казенного Посада.
Густой контур башни Тлаут над горным хребтом.
У Перги – все та же хмурая рожа.
Небось снова жена выгнала его спать в сени. Говорили, от Перги мерзко пахнет и за то его не любят бабы. Лараф никогда не мог донюхаться.
Как бы эдак поаккуратней спросить о Хофлуме? И обо всем остальном? Не доходя нескольких шагов до ворот – сквозь не притворенную калитку виднелись перетаптывающиеся кони, – Лараф остановился.
– Послушай, братец, – тихонько спросил он. – Понимаешь, вот какое дело… Я вроде как с кровати сегодня ночью свалился. И что‑то мне немного память отшибло. Скажи, день‑то сегодня какой?
– Вестимо какой. В аккурат пятнадцатый Ирг.
«Точно! Точно, вовкулацкая погадка! Четыре дня я был не в себе!»
– А что, скажи‑ка мне… Хофлум? Выбрался от нас?
– Вы, видно, крепко стукнулись, барин, – почти сочувственно сказал Перга. – Позавчера уехал ваш Хофлум, все причитал, что скорее надо убираться из Казенного Посада, а то сани по голой земле пойдут. Вы еще ему сказали, чтоб был впредь поосторожней и на ночь глядя не блукал по ущелью. А он сказал, что и днем к нам больше не сунется.
Лараф злорадно ухмыльнулся.
– А он думал тут ему Южное Взморье?
И, не дожидаясь ответа Перги, вышел за ворота навстречу чужеземцам.
Он не слышал, как за его спиной тихонько отворилась дверь дома и на высокое крыльцо вышла Анагела. Она видела колышущиеся в рассветной полуяви макушки всадников за оградой, видела она и четыре соколиных пера, приближающихся к Казенному Посаду со стороны Черемшаного Брода.
«Чтоб тебе сдохнуть, братец», – прошипела она и, поежившись, накинула капюшон своего шерстяного плаща. С крыльца Анагела сходить не спешила.
За воротом Ларафа поджидали семеро всадников, с которыми были еще несколько запасных лошадей. Но и запасные лошади были оседланы. При всей своей ненаблюдательности Лараф подметил, что оседланные лошади означают, скорее всего, боязнь погони.
Чему удивляться, впрочем? Если незнакомцев предупредили о тех недобрых встречах, которые могут произойти после захода солнца на переходе Сурки – Черемшаный Брод, и если при этом они все‑таки решились въехать в ущелье на ночь глядя, то лучшее, что они могли придумать – это как раз запастись свежими лошадьми.
Пятеро пришельцев были одеты почти одинаково: полные доспехи, откинутые на спину шлемы с лаконичными, невысокими железными гребнями без украшений из перьев или крашеного волоса, медвежьи жакеты мехом наружу.
Лараф удивился: на кой ляд им здесь доспехи? От порчи Свода эти тяжелые железки едва ли схоронят, а последних разбойников здесь вывели еще в эпоху бумажных ассигнаций… Видать, есть чего бояться…
Ларафу на мгновение почудилось, что на жакетах полыхнули искорки снега – точь‑в‑точь так, как полыхал снег ночью, когда из него рождалось говорящее звероподобное чудовище. Но жакеты были сделаны из шкуры обычного бурого медведя, который имел мало общего с баснословным белым монстром.
Эти пятеро явно были телохранителями двух других, получше и побогаче одетых господ – мужчины и женщины.
К седлу мужчины с одной стороны были приторочены широкие ножны. Настолько широкие, что следовало заподозрить в них наличие меча с пламевидным клинком. Ларафу, впрочем, на такие заключения ума не хватило.
С другой стороны седла болтался длинный деревянный футляр округлой формы с кожаным клапаном, который полностью закрывал сверху его содержимое, если оно вообще там было.
Мужчина был невысок, широколиц, бородат. Шуба – нараспашку, под ней – полосатая бело‑голубая блуза. На этом фоне Лараф увидел… четыре семиконечных звезды.
Они приковали внимание Ларафа, почти загипнотизировали. Он не знал – броситься прочь, вопя благим матом «на помощь!», или впечататься в грязный снег перед незнакомцем, умоляя о пощаде, или сделать вид, что ничего особенного не заметил.
Из‑за своего предобморочного состояния Лараф поначалу не обратил внимания на спутницу бородача со знаком Большой Работы на груди.
– Ты есть Лараф окс Гашалла? – благодушно осведомился мужчина.
– К вашим услугам. Чем могу быть полезен?
– Меня звать Шоша. Я большой господин за морем. Ты можешь хорошо заработать мелким помоществом!
– Каким, позвольте узнать?
– Заодно с вашей старой столицей здесь погиб мой родственник. Давно‑давно. Мне намекнули, ты один знаешь, где найти его достойный труп. Плачу звонкими. За проводничество – сто ваших золотых монет. За книгу – три раза по сто и еще три.
«К‑н‑и‑г‑а!? Откуда он знает!!!???»
Лараф напрягся весь, до последней жилы, лишь бы в его лице не дрогнул ни один мускул. Несмотря на это, от испуга и волнения у него начала порывисто пульсировать правая бровь.
– Я плохо знаю эти места, – с предельной членораздельностью выговорил Лараф. – Вы можете вернуться в Сурки и спросить как проехать на Харренский Курган. Вы ошиблись дорогой, здесь до самой Мелицы нет никаких курганов.
– Ой ли, ой ли, – Шоша поцокал языком и погрозил Ларафу пальцем. – Мне про большие ливни все Сурки рассказали. Все без обмана и лишь за пять звонких. Мой родственник не в Кургане теперь, его ваши стражи законности перекопали.
– А вот и сами стражи законности, – задумчиво произнесла женщина, на которую Лараф пока не обращал внимания. Она указала в направлении Черемшаного Брода.
Спутница Шоши произнесла это на харренском, но Лараф к чести своей ее понял.
Лараф оглянулся.
Их было четверо. Никогда еще ему не доводилось видеть офицеров Свода в их парадном одеянии. Да и вообще – мало кто видел первейших защитников Князя и Истины без маскарада, в настоящей форме Свода.
На каждом из офицеров были черные кожаные рейтузы, шикарные белые ботфорты и цельнокованый нагрудник, обтянутый алым бархатом. Под нагрудник была поддета рубаха из тонкой шерсти с отложным воротом, а поверх накинут густо‑серый плащ с алой каймой в тон бархата, обтягивающего нагрудник.
Это было и красиво, и в меру зловеще, но удивило Ларафа другое. А именно – золотые изображения двуострых секир на бархате, обтягивающем нагрудник, и на плаще, на левом плече.
На головах у офицеров были железные каски с длинными наносниками, доходившими до подбородка. На развитых полях железных касок покоились рыжие меховые шапочки‑обманки без верха, увенчанные длинным соколиным пером.
Символ был весьма многозначителен, не понять его мог только человек, не знающий что такое Свод Равновесия. Имитация охотничьего головного убора указывала на то, что люди Свода – в первую очередь охотники. Охотники за человеками.
Офицеры были уже совсем близко. В одном из них Лараф узнал любовника Анагелы.
«Теперь точно конец. Не стрелой, так соломинкой», – подумал Лараф.
Не доезжая до Шоши и его свиты пятнадцати саженей, офицеры резко остановились. Они не проронили ни слова, не спешились, не обнажили мечей. Просто остановились и без всякого выражения на лицах поглядывали на пришельцев.
Как вести себя меж двух огней Лараф себе не представлял. Кто, что и зачем намерен предпринять – он не знал и подавно.
Телохранители чужеземцев напряглись. Все они, как один, впились взглядами в Шошу.
Шоша, похоже, тоже плохо представлял себе, за каким лядом эти офицеры на них пялятся. Но выкрикнуть что‑то вроде «Доброго утра героям!» барон решительно полагал ниже своего достоинства.
Расплодили варанцы всякую мразь в изобилии – и четвероногую, и двуногую – а он, Шоша велиа Маш‑Магарт, должен ей в ножки кланяться? Спросят подорожную – предъявит. Не спросят – три подсрачника вам в дорожку.
Вдруг Зверда, имени которой Лараф, конечно, не знал, легко и грациозно соскочила с коня и подошла к молодому чернокнижнику вплотную.
Она заглянула ему в глаза и тут Лараф к своему ужасу осознал, что видит перед собой не женщину, нет, а того самого медведя – надо полагать, медведицу! – которая снесла ему голову посреди знака Большой Работы в ночном лесу.
– Что такое, мой мальчик? Вам плохо? – заботливо спросила Зверда.
Она два раза легонько хлестнула Ларафа по щекам. Медведица подняла свою беспощадную лапу и разнесла череп чернокнижника вдребезги. Вместе с черепом исчезло и сознание.
– Нет, благодарю вас, – покачало головой ничейное тело, называвшееся «Ларафом окс Гашаллой». – Ваши предложения кажутся мне очень интересными. Думаю, мы можем ехать.
Один из телохранителей спешился и подвел Ларафу коня и помог ему подняться в седло. Их маленькая кавалькада тронулась, проехала мимо офицеров Свода и двинулась по направлению к Черемшаному Броду.
Офицеры Свода – по‑прежнему сохраняя безмолвие – подождали, пока те отъедут на некоторое удаление. Затем любовник Анагелы извлек из седельного сарнода Зрак Истины и посмотрел фальмским проходимцам вслед. Ничего, ровным счетом ничего подозрительного!
Офицеры переглянулись и двинулись вслед за фальмскими паломниками.
Зверда, Шоша, Лараф и телохранители продвигались вперед, не оглядываясь. Зверда и Шоша понимали, что почетный эскорт офицеров Свода будет сопровождать их, пока они не покинут Староордосский уезд. А, возможно, и всю обратную дорогу до Пиннарина.
Это, однако, их мало заботило. У гнорра свои заботы, у них – свои.
Спустя некоторое время любовник Анагелы почти беззвучно подул в небольшой свисток с пятью трубочками, прытко перебирая пальцами и собирая разные ансамбли из прикрытых‑открытых отверстий.
Через несколько коротких колоколов над головами фальмских пришельцев появился ворон. Он сделал пять кругов, неспешно снижаясь по спирали.
Зверда пристально посмотрела на птицу. «Ну и что ты намерен увидеть, друг мой?»
То, что ворон летает не просто так, она сообразила сразу. Впервые с момента пребывания в Варане Зверде стало не по себе. В самом деле, отвратительным местом оказался Староордосский уезд! Но пенять было не на кого – авантюра есть авантюра. Если уж ты на нее отважился, так изволь претерпевать.
Анагела, по‑прежнему продолжавшая стоять на крыльце, тоже видела, как ворон кружит далеко над верхушками деревьев.
Анагела знала, что птицу зовут Пилин, что она умеет выносить своему хозяину конец каната из голубятни дома семейства Гашалла и, наверное, еще много чего умеет. Вот бы и долбанул пару раз в темечко проклятого Ларафа!
Но Пилин, описав еще пару‑тройку кругов, скрылся из глаз. Анагела этого видеть не могла, но сомнений не было: ворон вернулся на плечо своего хозяина.

ГЛАВА 12. ПИСЬМО ОТ ЛАГХИ

«Все послания разделяются на три вида: любовные, дружеские и важные.»
Альсим

1

Без особых приключений Эгин вышел из дворца и направился к «Обители блаженства».
Конечно, если бы не землетрясение, такой беспрецедентной наглости трюк едва ли сошел ему с рук. Но сейчас даже у караульных и офицеров Свода мозги растрескались и разладились от землетруса.
Тот же офицер, с усами до пупа, которого отчитывала ночью Овель возле теплицы, не узнал Эгина в новом щегольском наряде. Хотя Эгин прошел от него на расстоянии вытянутой руки – непростительный промах для того, кому вверена защита резиденции Сиятельной Княгини.
Матросы в «Обители блаженства» уже не чаяли увидеть Эгина живым. Тем более – не чаяли увидеть его с деньгами. Один Есмар сохранял непоколебимую веру в то, что Эгин вернется.
За те сутки, что Эгин отсутствовал, матросы умудрились проиграть в кости все бывшие при них деньги коридорному, передраться и помириться, напиться и опохмелиться дважды, отодрать служанку, которая приносила им вино, обозвать хозяина гостиницы «сракой», а также накоптить свечой на выбеленной стене два крепких словца.
– Замало буде, – постановил матрос, бывший за старшего, когда Эгин всучил ему кошель с семьюдесятью аврами. – Гиазир обещал по тройному тарифу. А оказалось – по двойному. Ты хоть бы авров тридцать накинул, а?
Эгин равнодушно вздохнул. Вот что‑что, а финансовые вопросы после всего, то произошло ночью, после того, как он узнал о смерти Альсима и побывал во дворце, виделись ему не такими уж неотложными. Он устал. Ему зверски хотелось спать или хоть побыть наедине с собой и сосредоточиться.
Но главное – у него не было и двух лишних авров. Не говоря уже о тридцати.
– Мужики, я устал. Того гиазира, который обещал вам по тройному тарифу, загрызли нарабитские тигры. Добыть даже эти семьдесят авров мне было очень не просто. На вашем месте, я бы не жадничал. Больше у меня нет ни авра.
– Не пойдет, гиазир Эгин. Так не пойдет, – постановил старшина.
Эгину было очень неприятно смотреть на весь тот разор, который матросская братия учинила в «Обители блаженства». Но что такое уговор, он помнил. Все‑таки, про тройной тариф врал он, Эгин, а не покойный Альсим.
– Ну хорошо, – пожал плечами Эгин. – Если вы согласитесь остаться в Пиннарине до следующего вечера, я принесу вам еще тридцать авров.
Эгин вспомнил о Сорго. Вот этот‑то даст ему взаймы тридцать авров. Ведь если бы не Эгин, Сорго и сейчас был бы холостым Начальником Почты на Медовом Берегу. А по большому счету – светлой памяти трупом Начальника Почты.
– Не‑а. Согласия нашего нету. И не будет.
– Почему «нету»? Почему «не будет»? – спокойно поинтересовался Эгин.
– Потому что наши ждут возле Нового Ордоса. В падлу им ждать‑то. Верно?
– Дело говоришь! – хором подтвердили остальные четверо матросов.
– Поэтому сейчас давай, не то будет тебе плохо, гиазир Эгин, – постановил старшина.
– Но до сегодняшнего‑то вечера вы можете подождать? – спросил Эгин, мысленно согласившийся с тем, что к Сорго придется идти сразу, не ложась спать.
– Не можем, – с тупой уверенностью, столь свойственной морскому племени, постановил старшина. – В падлу нам в конюшне этой сидеть.
– В этой? Вот в этой конюшне? – с выражением крайнего удивления Эгин обвел рукой комнату, особенно налегая интонацией на «эту».
В самом деле, котлы на кухне «Обители Блаженства» были чище, чем одежда на любом из матросов.
– Вот в ней, да, – подтвердил старшина. – Скучно нам, понимаешь? Душа приволье любит. Чай не зверье какое.
Эгин вздохнул. Дескать, все верно, не зверье.
Его меч, лапаный‑перелапаный в его отсутствие и матросней, и гостиничной прислугой, стоял на подставке возле окна.
Один прыжок – и «облачный» клинок в его руках. Это значит, снова придется кого‑то зарезать, а может, просто ранить. Это значит, что из гостиницы придется бежать, пока не явились солдаты Внутренней Службы… О Шилол, да что это за мир, где матросы любят приволье так сильно, что не согласны подождать в гостинице до вечера?
Вдруг из угла комнаты раздался голос Есмара.
– Заберите ваши двадцать авров, – гордо выпалил Есмар и бросил старшине матросов четыре пятиавровых монеты чеканки Саггора Первого Волокиты.
– Э‑э нет! Нам тридцать авров надобно, – не унимался старшина, пробуя монеты на зуб.
Тут терпению Эгина пришел конец. Он медленно подошел к подставке, медленно вынул из ножен «облачный» клинок и обвел красноречивым взглядом присутствующих.
По клинку поползла мелкая сероватая рябь. Две крохотных голубых искры сорвались с его острия. Есмар восхищенно крякнул.
Матросы поняли намек и спустя минуту комната «Обители блаженства» опустела. Только в воздухе остался кислый винный дух и ядреный запах квашеной редьки, которой, по обычаю да по матросскому, вообще‑то было принято закусывать гортело. Эгин посмотрел на Есмара удивленно и с одобрением.
– Я ведь тоже занимал каюту. Значит, я заплатил за себя. Все по‑честному, – очень стараясь казаться взрослым, пояснил Есмар.

2

Когда Эгин пробудился ото сна, Пиннарин уже погружался в сумерки.
Со скучающим видом Есмар сидел возле окна и в буквальном смысле считал ворон. «Две, еще две… четыре… много». Окно комнаты второго этажа, где они поселились, выходило на Внутреннее Кольцо, а значит ничего интересного, кроме редких слуг, которые выносят помои и чистят господских лошадей, увидать оттуда было нельзя. Как вдруг Есмар заметно оживился.
– Гиазир Эгин, чудная штука!
– Что за штука? – поинтересовался Эгин, не вставая с кровати.
– Крыса там!
– Подумаешь, крыса…
– Но до чего чудная! Так и ползет по стене! Как жук какой!
– Ну… может и ползет. Бывают такие крысы, – бездумно ответил Эгин, не отдавая себе отчет в том, что говорит.
– Но она, кажется, к нам ползет.
– Ну и хорошо…
– У нее ошейник! Гиазир Эгин, у крысы – ошейник!
– Ну и что?
Как вдруг до Эгина вдруг дошло. Дошло, где «бывают» такие крысы. И что это за «ошейник». Он вскочил с кровати, второпях натягивая штаны.
– Ты уверен, что она ползет к нам?
Но Есмар ему не ответил. Он уже высунулся из окна почти по пояс. Послышались звуки азартной возни. Есмар разогнулся, с гордым видом глядя на Эгина, спрыгнул с подоконника, как вдруг закричал «Шилол тебя пожри, проклятая!»
Зверек шлепнулся на пол комнаты, вырвавшись из рук Есмара.
Очутившись на полу, крыса принюхалась и, определив свое местоположение, со всех ног бросилась к Эгину.
У носков его сапог зверек остановился, сделал стойку на задних лапах и замер в покорном ожидании.
– Ученый… – обиженно процедил Есмар, облизывая прокушенный до крови палец.
Но Эгина теперь интересовал только зверек и его ошейник. Он взял крысу на руки, отцепил ошейник, при помощи кинжала раскрыл герметичный стальной футляр.
Такие крысы назывались в южном Ре‑Таре «письмоношами». Они были запрещены в Варане специальным Уложением Свода как составляющие опасную и, главное, неконтролируемую конкуренцию животным‑два и животным‑пятнадцать.
Письмоноши ищут адресата по запаху и Следу, который дает им хозяин. Ищут до последнего. Двигаясь ночами, они преодолевают огромные расстояния, переплывают реки, бегут через безводные пустоши, хитрят, крадут пищу и обороняются. И лишь в скорости уступают они почтовым альбатросам Свода.
Призвав на помощь все свое самообладание, – а Эгин был уверен, что письмоноша принесла ему послание от Овель, – Эгин развернул тончайшую тряпицу, на которой водостойкими чернилами был написан текст письма.
Буквы были крохотными. Эгину пришлось зажечь лампу, чтобы прочесть послание. Каково же было его удивление, когда обнаружилось, что письмо написано тайнописью Дома Пелнов. То есть официальным шифром первого уровня, используемым для закрытой переписки между аррумами, пар‑арценцами и гнорром.
Под письмом стояла подпись: «Лагха Коалара, гнорр».

3

«Любезный Эгин!
Со мной произошло нечто, достойное быть писаным в Книге Урайна. Здесь я далек от того, чтобы над тобой подшучивать.
Не вдаваясь в подробности, поскольку никакого письма не хватит на то, чтобы донести их до тебя – животное попросту утонет с таким багажом в первой же луже – скажу тебе, что тот человек, который сейчас называется гнорром – вовсе не гнорр.
Я же, тот самый Лагха Коалара, которому ты, Эгин, некогда съездил по лицу в Сером Холме ради спасения жизни Авелира, нахожусь сейчас в Нелеоте, в храме Кальта Лозоходца.
В силу некоторых причин, я не могу писать. Это письмо написано рукой Ямера, жреца указанного храма, поэтому моего Следа это письмо не несет.
Я очень прошу тебя приехать в Нелеот не позднее двадцать восьмого числа месяца Ирг. Если ты читаешь это письмо, значит ты в Пиннарине. И, при должной расторопности, ты сможешь успеть.
Рассчитываю только на тебя, Эгин. Моя жизнь, в сущности, стоит теперь не больше двух медных авров. И помни: моя благодарность будет простираться так далеко, как далеко ступит твое воображение.
Мой поцелуй.
Лагха Коалара, гнорр.»
– Мой поцелуй! – в гневе отбросив письмо, воскликнул Эгин. На его устах еще не выветрились поцелуи жены гнорра госпожи Овель.
– Чтоб ты сдох, юноша небесной красоты, – произнес Эгин на полтона ниже.
– От бабы? – предположил Есмар, который наблюдал за этой сценой с нескрываемым интересом.
– Если бы от бабы, Есмар! Если бы! – воскликнул Эгин. – Да и вообще, где ты набрался таких выражений: «бабы»! Нужно говорить «дамы» или «барышни».
– Ну хорошо, я так и буду говорить.
«Что все это значит? Что именно „достойное быть писаным в Книге Урайна“ произошло с первым магом Варана? Все как сговорились: Альсим говорил сплошными недомолвками, теперь и Лагха. Да я же не уличный торговец сладостями какой‑нибудь, чтобы не видеть дальше своего переносного лотка! Неужто мой ум столь скуден, что доверить мне хоть какие‑то конкретные сведения ну никак не возможно?
Как это Лагха «не может» писать? Что у него – сломаны обе руки? Но для того, чтобы оставить на письме След, совсем не обязательно хвататься за бумагу руками, можно приложить его хоть к заднице. Или у нашего кудрявого красавца перелом задницы?
А может, это вовсе и не Лагха писал? А кто? Покойный Альсим? Так нет же – никто, совершенно никто не видел, как я дал Лагхе по роже, когда он целился в Авелира, полагая, что перед ним его давний враг и по иронии судьбы учитель Ибалар. Кроме нескольких горцев об Авелире помним только я и Лагха. А ни одному даже самому вольнодумному служаке из Свода не хватит фантазии предположить, что аррум Эгин осмелился ударить самого гнорра Свода Равновесия! Так далеко фантазия у наших офицеров не простирается. Поскольку тех, у кого она туда простиралась, извели во время мятежа Норо окс Шина.
Наконец, почему я должен помогать человеку, по поводу которого, если быть абсолютно честным с собой, знаю только одно: я был бы рад, если бы он умер. Потому что, пока он жив, Овель будет принадлежать ему и только ему.
Убежать от Лагхи с его женой – затея совершенно нереальная. Даже в Синем Алустрале, в Поясе Усопших или в Реме Великолепным, через год или через десять длинная рука Свода пересчитает позвонки в твоем хребте и нарисует раскаленными кинжалами на лице Овель Формулы Верности. Почему я? Почему не кто угодно другой? Кажется, Альсим уже сложил голову ради спасения нашего несравненного, нашего прозорливого… Теперь что, моя очередь?»
Весь этот монолог Эгин произносил про себя, расхаживая от окна к двери и обратно. Притихший Есмар следил за ним, степенно почесываясь – с горячей баней в гостинице были нынче большие проблемы.
Есмар понимал: гиазира Эгина лучше не беспокоить. И не перебивать.
Эгин схватил скомканное письмо и вновь перечитал его. На этот раз его внимание приковала к себе фраза «Моя благодарность будет простираться так далеко, как далеко ступит твое воображение».
Будучи переведенным на язык, понятный матросам и торговцам сладостями, это означало: «Проси, что хочешь, вплоть до нереального».
И тут Эгина осенило. Он знал, что именно из «нереального» ему требуется от Лагхи: Овель. А это, в свою очередь, означало, что игра стоит свеч. При такой ставке можно поставить на кон и собственную жизнь. Можно переступить через неприязнь, можно переступить даже через ненависть.
Эгин закрыл глаза, чтобы успокоиться. По его виску поползла капелька пота.
Но Лагха не шел у него из головы. Спокойствия в душе не прибавлялось. «Съездил меня по лицу»… «жрец указанного храма»… А называть крысу «животное»? Насколько это все в духе Лагхи!
Гнорр, сияя своими холодными глазами северного божества любви и власти эпохи Звезднорожденных, вспомнился Эгину особенно отчетливо. Ненавидеть Лагху было так легко, ведь не любить его было невозможно!
– Я еду в Нелеот, – наконец выдавил Эгин.
– Я еду с вами, – не задумываясь ни на секунду, выпалил Есмар. – Вижу, тут сейчас ни в одну лавку не устроишься. Развал хозяйства!
– А что ты будешь делать в Нелеоте?
– То же что и вы. Помогать тому гиазиру…
– Какому еще гиазиру? – подозрительно осведомился Эгин.
Неужели двенадцатилетнему Есмару ведома тайнопись Дома Пелнов, которой он, Эгин, и сам не знал, пока не прошел Второе Посвящение и не стал аррумом? И когда это Есмар успел прочесть письмо, да так, что он этого даже не заметил?
– Ну… тому, про которого вы говорили, чтобы он сдох, и что у него перелом задницы… и про то, что игра стоит свеч…
Тут Эгину стало до крайности неловко. Он осознал, что, пребывая в душевном смятении, проговорил вслух все то, что со своей точки зрения произносил про себя… Наваждение! Не иначе как сам гнорр пошутил столь изысканным образом, вставив в письмо неизвестную Эгину магическую формулу с каким‑нибудь внушительным названием типа «раскрепощенное освобождение языка»…
– Ладно, решено. Едем вместе, – бодро сказал Эгин, чтобы как‑то замять тему своих неуместных излияний.
– Мы‑то, конечно, едем. Но вот у меня осталось ровно шесть авров… – грустно сказал Есмар.
Тем временем, крыса‑письмоноша уже успела вспрыгнуть на подоконник, свалиться на кучу отбросов внизу и, отряхнувшись, отправиться строго на северо‑запад. К Нелеоту. Она была обучена многому. Не обучена только говорить «до свиданья».

4

– Дружище Эгин! Да возвеличится слава твоя в поколениях! – радушно взвыл Сорго окс Вая.
Есмар и Эгин, изрядно промерзшие на улице в ожидании, пока им позволят войти, перетаптывались в шикарной прихожей дома семейства окс Вая.
– И твоя… тоже… пусть возвеличится… – язык Эгина еще не успел привыкнуть к теплу.
– Ба… А это твой сынишка? – спросил он, указывая на Есмара. – Похож стервец… Как похож!
– Сорго, дружище… это… мой слуга. Есмар, – представил мальчика Эгин.
Против поименования себя слугой Есмар поначалу категорически возражал. Он был уверен, что его вайский учитель Сорго его помнит. Ведь все‑таки учил его целых два года!
Но выслушав аргументы Эгина, Есмар смирился. В самом деле, кому как не ему было знать, что Сорго временами забывает завязать шнурок на штанах, выходя из уборной.
Было и еще одно соображение: Сорго, ставшему придворным поэтом, могло быть неприятно напоминание о том, что некогда он был всего лишь школьным учителем в самом захолустном из варанских захолустий.
А в их положении требовалось быть всецело приятными особами. Ведь от Сорго им нужны были деньги, кони и еда. Не такая уж малая плата за небольшое притворство.
– Слуга значит… Тогда иди, мальчик, в людскую. Там тебе дадут каши, – указал Сорго Есмару на боковую дверь. – А мы с тобой, любезный мой Эгин, двинемся наверх, вкушать мед поэзии.
Эгин незаметно кивнул Есмару, мол иди‑иди, каша на дороге не валяется. Есмар нехотя поплелся.
– А ты стал настоящим барином! – отметил Эгин, от которого не укрылось, с какой воистину поэтичной гнусавостью произносил Сорго «людска‑а‑ая».
– Обстоятельства несказанно возвеличили меня, Эгин! Просто несказанно! – честно признался Сорго.
Эгин всегда считал Сорго придурком. Но относился к нему не в пример лучше, чем к прочим представителям этого многочисленного племени.
Такие пороки, как алчность, коварство и трусость не были ведомы Сорго, а уже одно это представлялось огромным достоинством, перевешивающим недостаток респекта и жизненной хватки. Вдобавок, Сорго был образован и знал, что такое вдохновение. А эти качества встречаются еще реже, чем хороший голос.

5

– Ну, как впечатление? – напустился на Эгина Сорго, окончив чтение поэмы «Кавессар». (Там, помимо прочего, Элиен Звезднорожденный назывался «жестоковыйным сатрапом», его военачальник Кавессар – «могучим бычком‑однолетком», а будущая жена Элиена Гаэт – «сладчайшим из призраков света».)
– Восхитительно! Твои стихи, дружище, заставляют меня по‑новому взглянуть на Героическую эпоху. «Призрак света»! Как это крепко сказано!
Сорго зарделся от удовольствия. Эгин давно заметил, что комплименты не вызывают у поэта подозрений, а всякая топорная лесть воспринимается всего лишь как уместный комментарий.
Эгину было не жалко. Он разделывал фаршированного черносливом тунца и запивал его терновой настойкой. Поэмы Сорго сказывались на его аппетите только в одном смысле: они его улучшали, вынуждая сосредоточиться на еде.
– Тогда, значит, прочту тебе из последнего. Из неоконченного, – Сорго прочистил горло. – «Испытание Пиннарина или Стихия Неистовонравная». По мотивам недавних событий.
Поощрительно кивнув, Эгин снова отключился, хотя, наверное, там было что послушать.
Краем уха он улавливал что‑то напыщенное про «тверди стенанья», про «присномудрую Сайлу» и про «гнорра, чей взор отверзает семнадцать дверей мирозданья».
Как же без гнорра, чей взор отверзает буквально что попало?
Теперь без него не обходится ни один эпос, ни один витраж. Канули в прошлое времена, когда гнорра видели считанные доверенные лица из числа наиболее могущественных людей Свода. Теперь о первом маге Варана можно рассуждать в гостиной. Правда, исключительно в залоге крайней почтительности или экзальтированного восхищения.
– Сорго, дружище, ты превзошел сам себя! – воскликнул Эгин и наполнил кубок Сорго терновой наливкой. Поэту определенно нужно было промочить горло.
А когда горло было промочено еще дважды, Эгин решил, что честно исполнил свой слушательский долг. И что Сорго самое время исполнить свой долг дружеский.
– Твое «Испытание Пиннарина» навело меня на невеселые мысли… – понуро начал Эгин.
– Да ведь это и не развлекательный жанр. Это вещь серьезная, трагическая! – быстро перелицевав высказывание Эгина в комплимент, Сорго навострил уши.
– Теперь я даже не знаю, как подступиться к тому прозаическому делу, которое привело меня к тебе.
Сорго понимающе кивнул. Противопоставление «поэтическое‑прозаическое» со времени жизни в столице стало даваться ему все легче и легче. «Сейчас будет просить», – вздохнул придворный поэт.
– Хочешь сынишку при дворе пристроить? – предположил Сорго.
По его опыту, это был самый расхожий мотив из тех, которые приводили к нему в дом дальних родственников, знакомых и родственников знакомых после его нежданного возвышения.
– Нет, хочу занять денег, – открылся Эгин, не сразу сообразивший, какого сынишку имеет в виду Сорго.
– Денег?
– Денег.
– Сколько?
– Сто авров. Золотых.
– Ого!
– Вот то‑то и оно, что «ого».
– Дружище Эгин, да зачем тебе столько?
– Хочу съездить в Нелеот.
– Да помилуй, Нелеот – город пошляков… – замялся Сорго. Давать деньги ему не хотелось. Эгин прекрасно его понимал. «Мой кошель – не погремушка», – говорил он сам в аналогичных случаях.
– Я отдам ровно через три месяца. Обещаю. Конечно, я мог бы занять у Лагхи. Но дело в том, что цель моего визита как раз и связана с ним. Я хочу прикупить ему в подарок одну вещь.
Упоминание имени Лагхи подействовало на Сорго магическим образом. Он тут же вынес деньги.
– Подарок Лагхе – это святое. На такое дело занять не жалко.
– Кроме того, мне понадобятся две лошади.
– Помилуй, Эгин, но в моей конюшне их всего четыре!
– Но Лагха будет так расстроен, если не получит той вещи, за которой я еду! – гнул свою линию Эгин. – Зато когда я привезу этот подарок, я не премину обратить внимание Сиятельной на то, что без твоей помощи никакого сюрприза не состоялось бы.
– Ты серьезно? – задумчиво спросил Сорго, прикидывая, как получше оформить свою скромную помощь в очередной поэме к случаю.
– Я совершенно серьезно. У меня полно друзей в Пиннарине, – соврал Эгин. – Но я отправился прямо к тебе. Ведь ты – благородная душа, прекрасное тебе не чуждо.
– Тогда бери любых. Во дворец я все равно предпочитаю ходить пешком, это способствует вдохновению, – согласился Сорго.
Эгин помнил, что Сорго не умеет держаться в седле еще пуще, чем не умеет фехтовать. Но он, конечно, промолчал насчет вдохновения и его связи с «пешей ходьбой».
– И еще было бы очень неплохо провизии. Дня на три хотя бы. Мы с Есмаром отправляемся прямо завтра утром. А купить сейчас в Пиннарине что‑нибудь съестное не так‑то легко…
– Ну за этим‑то дело не станет! Мои кладовые – к твоим услугам. Пища в равной степени требуется и душе, и телу.
– Как это верно сказано, – кивнул Эгин. Его клонило в сон.
– Знаешь, дружище, – начал Сорго, поднимаясь из‑за стола, – ты, наверное, устал… А я бы еще поработал. Знаешь, твой визит как‑то во мне все поэтически взбудоражил! Так и слышится грохот подземный… вот он ползет… этот наш шардевкатран… гнорр обнажает свой меч… а я безмятежно наигрываю «комаров писчанье, светляков порханье»!
– О чем речь, Сорго. Вдохновенной тебе ночи!

6

Очутившись в гостевых покоях дома Сорго, Эгин, однако, долго не мог заснуть. Всякая чепуха лезла ему в голову: нелепые предположения относительно судьбы гнорра, воспоминания, грустные улыбки Овель и ее горькие слова… Вдруг входная дверь тихонько заскрипела и на пороге возникла женская фигура с плетеной корзинкой в руках.
– Эгин, ты не спишь? Это я, Лорма, – прошептали из темноты.
«Только бы она не стала мне сейчас рассказывать про то, что она наконец‑то поняла, какое золото потеряла в моем лице! И о том, что пересмотрела свои взгляды относительно любовных сношений с друзьями мужа», – взмолился Эгин.
К счастью, ничего из вышеперечисленного Лорма рассказывать не стала.
Эгин сразу заметил огромный живот своей бывшей подруги, отвечавший чуть ли не десятому месяцу беременности. У Эгина сразу отлегло от сердца, да и за Сорго он был очень рад. Значит, цель визита Лормы была иной. Какой?
– Эгин, душка! Как я счастлива тебя видеть! В кои‑то веки что‑то напомнит мне о родимом крае! – Лорма припечатала к щеке Эгина очень дружеский поцелуй.
– Если ты так счастлива, милая, отчего же ты к нам не вышла? Сорго сказал мне, что тебе нездоровится. Но, кажется, он меня просто обманул!
– Видишь ли, – смутилась Лорма, – мне было стыдно, этот живот… Ты же знал меня такой стройной, такой красивой!
– Что за чушь ты городишь, моя милая. Ты и сейчас очень красивая, только по‑другому, – пристыдил ее Эгин.
– Правда? – с надеждой переспросила Лорма.
– Правда.
Вот за что Эгину всегда нравилась Лорма, так это за простодушие. Его нечасто встретишь в столице!
– Но, знаешь, я все время подглядывала за вами. В щелку двери. Я не хотела показываться, но потом… знаешь, потом я не выдержала. Только что мне приснился такой ужасный сон про тебя! Такой ужасный! – в голосе Лормы послышались неподдельные нотки испуга. – И я подумала, что, наверное, дело, из‑за которого ты едешь в Нелеот – очень опасное.
– Да ну?
– Да. И я подумала, что просто деньги тебе в случае чего не помогут. И я сразу стала думать, что я могу для тебя сделать, чтобы хоть как‑то…
– И что же ты придумала? – Эгин был тронут такой заботой со стороны Лормы. К слову сказать, заботы совершенно неожиданной.
– Я придумала вот это, – Лорма поставила на кровать Эгину корзинку, накрытую крышкой.
– Что это? – шепотом спросил Эгин. Отчего‑то ему показалось, что из корзинки пахнет пирогами.
– Это доспехи. Из кожи шар… де… девкатрана. В прошлом году их пожаловали Сорго аютские девушки. Он посвятил госпоже Вирин свою поэму…
Эгин был поражен великодушием Лормы, которая не могла не знать, сколько стоит в столице такая диковина. А стоила она буквально столько, сколько закажет продавец. Потому что такие вещи не продавались.
Во всем Варане доспехов из кожи шардевкатрана не сыскалось бы и десятка. Доспехи эти были живыми и отражали удары всех видов оружия. В то место, которое защищалось доспехами, можно было вколачивать стальные клинья. Вколачивать без малейшего успеха, поскольку клинья выскакивали обратно с той же скоростью, с которой стремились войти.
У доспехов был лишь один недостаток: поскольку они были живыми, их следовало кормить. И, насколько помнил Эгин, в еде они были очень привередливы. Помнила об этом и Лорма.
– Вот этот горшочек – на первое время. Этого доспехам хватит на три недели, а потом все это варево скиснет. Тебе придется делать его самому.
– А рецепт?
– Рецепт я тебе тоже написала, – сказала Лорма, гордая своей предусмотрительностью.
– Лорма, милая, я тронут до глубины души. Но только что скажет Сорго?
– Он их все равно не носит! – махнула рукой Лорма.
Эгин посмотрел в корзинку. От доспехов исходило слабое бледно‑фиолетовое свечение. Такое же, только более явственное, исходило от кожи живых шардевкатранов.
Эгину очень хотелось взять эти доспехи. И ему было очень стыдно брать их из рук Лормы – что‑то малопочтенное виделось ему в этом ночном сговоре за спиной у Сорго. Но Эгин не нашел в себе сил отказаться.
– Когда я вернусь… а я обязательно вернусь… я принесу их тебе в целости и сохранности, – пообещал Эгин, отмечая, что за прошедший день надавал столько обещаний, сколько не придумал за весь предыдущий год.

ГЛАВА 13. ДВА ГНОРРА

«Чтобы извлечение семени души стало возможным, следует предварительно размягчить тело и промежуточные субстанции любовным помрачением.»
«Книга Урайна»

1

Кровать ходила вниз‑вверх, а заодно – из стороны в сторону. Плавать на кораблях Ларафу не доводилось, но он сразу подумал: «Как на корабле».
Следующей мыслью было воспоминание о событии, которое произошло пару мгновений назад: «Что‑то толкнуло меня в живот».
Он открыл глаза и на него сразу же накинулась свора впечатлений‑шакалов.
Он, Лараф, находится в седле. Кругом расстилается неведомая местность. Впереди верхом едут трое неизвестных людей в жакетах мехом наружу.
Они следуют большим трактом – наезженные колеи, мокрая каменная кладка, близ ближайшего поворота видна большая крытая повозка. Повозка споро катится вперед, за ней трусят три расседланных сменных лошади.
Отсутствие привычки к верховой езде дает о себе знать: болят спина и бедра. Очень хочется есть. Невнятный сумеречный свет стелется по склонам безлесных, каменистых холмов. А на животе, заткнутая за пояс, по‑прежнему ощущается подруга в деревянном окладе.
Память в целом просветлилась быстро: Большая Работа, удар лапы белого чудища, пробуждение, оттепель, иноземцы… И ведь точно: люди, едущие впереди – те самые иноземцы, которые приехали за ним в Казенный Посад. Его похитили!
Лараф не мог вспомнить, сколько именно было там человек, но он точно помнил, что больше трех. Еще он помнил, что среди них была одна женщина. Причем эта женщина, о Шилол, была той самой ярой медведицей, которая… Что само по себе невероятно, ведь женщина и медведица – не вполне одно и то же. Однако ее удары и собственные помрачения рассудка забыть было невозможно. Что же все это значит в итоге?
В одном Лараф был теперь уверен окончательно: он попал в какую‑то жуткую историю. И Лараф лишь горько рассмеялся бы, если б ему сказали, что он просто находится в процессе исполнения своего самого заветного желания. «Семь Стоп Ледовоокого» не солгали. Желание исполнялось. Честно и последовательно – не так, как в сказках, а так, как и должно быть по правилам Северного Начертания.
Лараф покосился на свои руки, цепенело сжимающие поводья. Руки не связаны, ноги… Ноги вроде бы тоже. Да и лошадь его не привязана к седлу плетущейся впереди кобылы. Таким образом, он свободен.
В этот момент Лараф перестал думать о том, что ждет его, попадись он офицерам Свода вместе с «Семью Стопами Ледовоокого». Сейчас он забыл даже о нескольких невеселых деньках, проведенных в одной из крохотных каморок башни Тлаут, когда его взяли по доносу. Неведомые чужеземцы, казалось Ларафу, хуже, чем любой душегуб Свода.
Если изо всех сил наподдать лошади по бокам, если пробудить в смурном животном пылкий норов грютского скакуна и швырнуть его вперед, то есть шансы покрыть эти несчастные сто саженей очень быстро.
Впереди – повозка, в ней наверняка есть люди.
Он плюхнется прямо к ним, внутрь их крытого уютного домика на колесах и заорет «Люди! На помощь! Вызовите Свод!»
Не станут же эти проклятущие злыдни в самом деле убивать его средь бела дня вместе с хозяевами повозки!?
Все‑таки, порядки на главных трактах Варана (а они сейчас находятся явно на большаке) строгие, особенно после трехлетней давности событий в столице. Чуть что – налетает пара десятков дорожных смотрителей на взмыленных конях и учиняет допрос с пристрастием.
Тем более, к чужеземцам отношение втройне настороженное. Сбежит он от них, как пить дать сбежит и поделать похитители с ним ровным счетом ничего не смогут.
Задуманное удалось Ларафу с поразительной легкостью.
Его лошадь словно только того и ожидала, когда же ее бросят в галоп. Похитители понеслись вскачь за Ларафом, но шансов на поимку у них пожалуй что и не было.
Правда, оказавшись от повозки саженях в двадцати и приближаясь к ней быстрее собственных мыслей, Лараф наконец сообразил, что с его некогда искалеченной и плохо сросшейся ногой ловко перескочить с лошади в повозку ну никак не удастся. Однако в первый момент, успокоил он себя, будет достаточно и того, что он привлечет к себе внимание возницы. А там будет видно.
– Эге‑гей! – закричал Лараф что было мочи и осознал, что мочи‑то этой у него как раз совсем немного.
Он и в лучшие времена был не очень силен, а сейчас, похоже, вконец ослаб. В морозном, сухом воздухе его крик не разнесся боевым ревом меди, а жалко тренькнул, как лопнувшая струна каниойфаммы.
Пронеслись мимо сменные лошади и полотняный бок повозки – впритирку, на расстоянии вытянутой руки от Ларафа.
В поле бокового зрения Ларафа попало сверхбыстрое изменение, происшедшее с полотном – на ровном, светлом серо‑зеленом фоне возникла рваная дыра‑звезда, из которой одновременно с этим вырвалась длинная змея толщиной в две руки.
Испугаться Лараф все‑таки успел, но это было единственным, на что ему хватило времени.
Сильный рывок упругой удавки, обвившей его торс, выхватил Ларафа из седла. Змея опоясала добычу и повлекла ее куда‑то внутрь, бесцеремонно переворачивая вверх ногами.
Лараф с маху ударился коленом о деревянный передок повозки, ободрал шею о железный прут – стойку для полотняного «дома» – и обнаружил, что лежит на продолговатом деревянном предмете лицом вниз. Причем рот его плотно зажат чьей‑то ладонью, в затылок уперлось нечто колкое, а над его левым ухом раздается женский полушепот со злым присвистом: «Проснулся, придурок? Это интересно. Еще раз вот так дернешься – и я тебя живьем спущу под ближайший мельничный жернов. Ты понял?»
Колючий предмет врезался Ларафу в затылок. Если б его рот не был зажат – заорал бы благим матом.
«Ты понял, спрашиваю?» – еще один удар.
Лараф, насколько мог, кивнул.
«А теперь заведи руки за спину», – потребовала женщина.

2

– Тебе очень повезло. Если бы от нас не отвязались топтуны Свода, твоя попытка к бегству закончилась бы большой дракой. Разумеется, мы перебили бы ваших рах‑саваннов, как мух. Но тебя мы обязательно убили бы первым, потому что таким идиотам не место под сенью Тайа‑Ароан. Кстати, тебе придется еще на совесть потрудиться, чтобы доказать мне обратное. Иначе через три дня я все‑таки сдам тебя в мелкий помол мельникам Проклятой Земли Грем.
Зверда не улыбалась, не шутила, не впадала в истерики и не гневалась.
Все, что она говорила, сообщалось в высшей степени приятным, но лишенным подчеркнутой мягкости или зловещей слащавости голосом. Лараф поймал себя на том, что против своей воли верит каждому ее слову.
– А теперь ты, разумеется, хочешь узнать, кто же мы такие и зачем ты нам понадобился.
Лараф кивнул. Рот молодого чернокнижника не был завязан. Ему было позволено тихо разговаривать, но Зверда предупредила, что если Лараф начнет повышать голос, то барон Шоша откусит ему голову. В сторону барона Лараф старался не смотреть и решил без крайней необходимости вообще рта не раскрывать.
– Мы хотим, чтобы ты стал гнорром Свода Равновесия.
Орать «чего!?» или «как!?» Лараф не спешил. И даже, хоть сам и подивился собственной бесстрастности, в глубине души ощутил смутное шевеление. Ожидания оправдывались. Зверда продолжала:
– Мы не считаем, что такой урод, каким ты являешься в настоящее время, сможет успешно отправлять обязанности гнорра. Мы уверены, что ты не пройдешь Комнату Шепота и Дуновений. Но проходить испытания или отправлять обязанности гнорра долгое время тебе не придется. Мы временно переместим твое сознание в тело Лагхи. Гнорр, кстати, очень красив и его тело лишено гнусных недостатков, какими наделено твое. Твоя хромота растает, как сон. Все женщины столицы будут твоими. Любые другие наслаждения тоже. Ты пробудешь в теле гнорра месяц‑другой, отдашь от своего лица – я имею в виду от лица Лагхи – пару распоряжений, и все. Больше от тебя ничего не требуется. После этого мы возвратим твое сознание в любое тело, на которое ты укажешь. Если захочешь – снова станешь Лоло‑хромоножкой. А если нет – останешься гнорром.
Ларафа было трудно назвать умным человеком в широком смысле этого слова. Но деловой сметкой он обладал, вполне. Тонкие места предложенной сделки он подметил сразу же.
– Какие именно распоряжения я должен буду отдать?
– Полезные. Варан от них только выиграет. Ты скажешь Совету Шестидесяти, что согласен на союз с баронами Маш‑Магарт, вот и все.
– Кто такие бароны Маш‑Магарт? Вы, что ли?
– Ты догадлив.
– А где ручательства, что вы не убьете меня после того, как я перестану быть вам полезен?
– Ручательств никаких. Захотим – убьем. Скажу больше того: стоит пар‑арценцам Свода разоблачить в Лагхе подменыша – и они тебя тоже убьют. Ты со всех сторон покойник.
Откровенностью Зверды Лараф был обезоружен. Некоторое время он молчал. Зверда улыбалась уголками губ.
– А почему я? – сообразил наконец Лараф. – Почему я? Вы что, сами не могли влезть в тело Лагхи?
– Ты сам вызвался.
– Я сам!?
– Тиш‑ше… Разве не ты свершил бездарную Большую Работу ради того, чтобы исполнилось твое самое заветное желание? Разве не ты жаждал любви и власти, причем в нечеловеческих дозах?
– Я.
– Ну вот. Тебе еще повезло, что я услышала твою книгу из самого Пиннарина. Ты сделал уйму ошибок. Без моего вмешательства за тобой скорее всего явились бы одни наши далекие родственники…
Шоша тихонько зашипел. Лараф вздрогнул. «Далекие родственники» Зверда произнесла с удивительно знакомой интонацией. Лараф вспомнил: так говорили у них в семье о «людях из крепости». Ужас и почтение, смазанные стремлением произнести эти слова как можно более обыденно, небрежно.
– …И уж тогда, поверь, ты позабыл бы о Большой Работе навсегда. Твое тело только пускало бы слюни и пугалось собственной тени. А на похищенном семени твоей души был бы настоян яд для какого‑нибудь далекого и несчастного мира.
Шоша шикнул громче. Зверда вернулась к главному:
– То, что ты подружился с книгой – хорошо. Именно поэтому я взяла тебя под свое покровительство. И именно поэтому я уверена, что тебе удастся овладеть телом Лагхи.
«Есть еще один вопрос, – подумал Лараф. – Если я действительно стану гнорром и если мне понравится его тело, то почему бы мне не уничтожить вас, шилоловы покровители, до того, как вы соберетесь прикончить меня?»
Вопрос этот Лараф решил оставить до времени при себе.
– У меня нет выбора, – произнес он вслух. – Я согласен.
Зверда и громадная уродливая черепаха с кустистыми костяными наростами на морде переглянулись.

3

После того, как Зверда и Шоша отправились в Старый Ордос за прахом своих предков, Лагха поначалу почувствовал облегчение. Но уже вечером на гнорра накатило.
Обнаженное женское тело застило гнорру взор, то проступая сквозь мраморную колонну на внутреннем дворике «Дикой утки», то сплетаясь из серых стеблей виноградной лозы, пересекавших стеклянный короб веранды в правом крыле.
Это тело, все – желанное, все – устремленное ввысь, гибкое, как аютский лук, принадлежало отнюдь не Овель и отнюдь не Сайле. Не было оно и идеализированным воплощением Великого Женского, о котором учили мудрецы. Это была Зверда во всей своей зримой единичности и неповторимости.
Малоприметный белесый шрам на левом бедре – почти симметричный тому, который находился у Лагхи на правом – был столь же отчетливо различим на березовой столешнице, как и тени длинных, не по‑женски развитых в суставах пальцев Зверды, взбежавшие к потолку по прихоти пламени и ветра.
В тот вечер Лагха впервые за год счел за лучшее напиться до полного бесчувствия. Присев на край кровати и подрагивая в легком ознобе, он опрокинул три стакана сельха подряд.
Гнорру показалось, что опьянение не приходит слишком долго, а шелковая простыня под его пальцами уже превратилась в прохладную кожу Зверды. Боясь оторвать взгляд от бутылки, Лагха провел рукой по невидимому, но осязательно неотличимому от подлинного животу баронессы.
«Сон Звезднорожденного», – произнес внутри черепной коробки Лагхи отчетливый и совершенно чужой голос.
От сельха у Лагхи загорелось лицо. Часто‑часто билось сердце.
«Сон Звезднорожденного».
– Кто это? – спросил Лагха вслух.
«Это ты. Но ты – это я.»
– Это я, Зверда, – еле слышно прошептал голос за спиной у гнорра.
«Не верь ничему.»
Лагха почувствовал на своей шее ровное, теплое дыхание. Сейчас чьи‑то губы поцелуют его в основание шеи прямо сквозь разметанные по плечам волосы.
– Это невероятно, – язык у Лагхи уже заплетался.
Ворс на ковре, лежавшем у него под ногами, всколыхнулся и встопорщился, как шерсть на загривке крупного зверя.
«Сон Звезднорожденного.»
Лагха был отягощен желанием, испугом и сельхом. И все‑таки он смог трезво рассудить, что подобной приворотной магией его пронять нельзя. А если уж проняло, значит нет смысла бегать по дому с воплями «стража!» и расшвыривать по стенам заклинания.
Непосредственной опасности в происходящем Лагха не видел, однако трахаться с собственной простыней тоже не собирался, сколь бы ни было в ней от Зверды во всех смыслах.
Единственным разумным выходом, к которому подталкивал Лагха сам себя («но внутри меня раньше не было чужого голоса!») действительно был «сон Звезднорожденного». Сознательно вызванное бесчувствие, беспамятство и безвременье. Которое, однако, в зависимости от степени искушенности можно было «заказать» на срок от нескольких минут до нескольких дней.
Лагха выбрал восемь часов – до следующего утра. В одном затяжном выдохе он выдавил из легких весь воздух до последней ложки. И в тот момент, когда сухие, деловитые губы коснулись его шеи, он завалился на спину и вперил стеклянистые, широко распахнутые глаза в потолок.
Весь следующий день Лагха суетился как мог.
Провел смотр внутренней стражи Свода Равновесия.
Объехал верхом почти весь обвод пиннаринской крепостной стены.
Еще раз осмотрел фальмский парусник, временно арестованный в гавани. Заодно поговорил с Цервелем, наемным капитаном фальмских баронов.
Цервель был туп, как и всякий тертый‑катаный морской волк. Это Лагха давно заметил – чтобы не сойти с ума, морячки как правило катастрофически глупеют. Либо подлеют, и тогда их подлая изворотливость людям недалеким начинает казаться изощренным умом.
Цервель честно признался, что ему не нравятся его хозяева, что сам он родом из Глиннарда и будь его воля – послал бы своих нанимателей прямо в пасть к Хуммеру. Однако своей воли у него нет, потому что договор есть договор, а деньги есть деньги.
По слухам, на Фальме есть еще один его соотечественник, какой‑то опальный харренский вояка, который заведует армией баронов Маш‑Магарт. Так вот тот, кажется, в своих хозяевах души не чает. Про барона Вэль‑Виру Цервель не знает ровным счетом ничего, но твердо уверен, что он такой же ублюдок, как и Шоша.
На прямой вопрос, что капитан думает о Своде Равновесия, Цервель, не задумываясь, ответил: «Первый раз слышу. Это какой‑то местный рынок?»
На выходе из порта Лагха столкнулся с Альсимом.
– Милостивый гиазир, я вас целый день ищу. Вынужден просить у вас разговора.
– Разговаривай, – повел плечом Лагха.
– Я не смею подвергать сомнению вашу прозорливость, а потому никогда не стал бы…
– Альсим, говори по сути.
– Установлено ли особое наблюдение за фальмским посольством?
– Нет.
– Я так и подозревал.
– В этом нет необходимости. В Старом Ордосе за ними найдется кому присмотреть, это служебная обязанность тамошнего Свода. А что толку следить за послами на тракте? Только морочить голову нашим людям.
– Милостивый гиазир, получены важные сведения. Мои подчиненные последние дни занимались одним стариком. Судя по всему, это был такой же «откидной дурак», как и наш друг Сорго. Интересно, что он тоже родом из вайского уезда, но покинул его лет сорок назад. Степень вероятного родства с Сорго установить не удалось, да это и не столь важно. Старик занимался мелкой работой по железу и меди. В Пиннарине жил с шестидесятого года. Служил смотрителем механизмов и починщиком в порту. Когда фальмский парусник ворвался в гавань, старикан проверял маяк на западном молу. Сторожевая галера, которую послы притащили за собой, как собачку на привязи, врезалась в мол. Тут‑то со старичком и случился припадок. По сообщению гребца, который первым выбрался на мол с разбитой галеры, смотритель лежал на спине у подножия маяка и причитал, что два зверя прошлись по его немощному телу: дева с головой медведя и муж в панцире ползучего гада.
– Какие выводы?
– Милостивый гиазир, я хочу, чтобы выводы вы сделали без моей помощи. Извольте дослушать.
Лагха краем глаза заметил, что особа, которая только что пронеслась мимо в двуколке, представляет собой точную копию Зверды. В снежинке, севшей ему на рукав, гнорр без труда опознал блеск белых зубов баронессы. Похмелье прошло, но наваждение продолжалось.
– Альсим, ты видишь мой След?
– Да, милостивый гиазир.
– С ним все в порядке?
– Да. Но, честно признаться, таким измученным я видел вас только на Перевернутой Лилии.
– Я не рассказывал этого никому, но тогда у меня в мозгу сидел жизнеточец. Его подсадил Иланаф, агент Норо. Ты можешь проверить меня на жизнеточца?
– Прямо здесь?
– Прямо здесь!
– Здесь не могу. Вы это знаете лучше меня. И вообще не рискнул бы. Моего искусства может не хватить. Даже о проверке лучше просить Знахаря. Не говоря уже об извлечении.
– Тогда идем в Свод. Расскажешь по дороге.
«Близок, близок День Охарада!» – подумал Альсим. Он не верил в День Охарада. Равно как и в Пробуждение Хуммера. Пар‑арценц был приверженцем циклического мировидения: «От первого к последнему за тем, чтобы последний первым обратился…»
Однако ирония, с которой привык вспоминать Альсим пророчество о Дне Охарада, на этот раз отдавала мертвечиной. Служба, впрочем, оставалась службой. Пар‑арценц продолжал:
– Донос попал к нам только спустя два дня. Мы установили за стариком наблюдение. Когда стало ясно, что наблюдать особо не за чем – все лежало на поверхности – мои люди его взяли. Старик ходил по домам в квартале стеклянщиков и предлагал купить у него что бы вы думали?
– Коготь Хуммера.
– Нет. Некий предмет, посмотрев в который, всякий может увидеть «подлинную суть вещей».
– Он что – невменяемый?
– Я же сказал – дурак.
– Ну и как суть вещей?
– Никак. Предмет представляет собой старое железное кольцо от дальноглядной трубы без признаков Изменений и без стекла. Если смотреть сквозь это кольцо, то ничего особенного не видно. Все выглядит точно так же, как если смотреть невооруженным глазом.
– Дальше.
– Дальше самое важное. Старика взяли вчера. Вчера же его пытались забрать у моих подчиненных два аррума из Опоры Писаний. Разумеется, оснований у них на это не было никаких. В итоге старик скончался на глазах у моих людей.
– Где это произошло?
– Прямо в Своде Равновесия, на выходе из подъемника.
– Шилолова кровь… Имена аррумов известны?
– Нет.
– В таком случае откуда ты знаешь, что это именно аррумы и что они из Опоры Писаний?
– Это сказал старик перед смертью. Ему, видите ли, открылось, что клинки его недоброжелателей сотканы из облаков и молний. Это можно понимать по‑разному, но намек на «облачные» клинки, по‑моему, недвусмысленный. Еще старик на прощание прохрипел, что люди с необычными клинками вписали ему в сердце «знак быстрой смерти». Я не знаю точно, что это значит, но понятно, что речь идет о каком‑то боевом заклинании. Такими владеют только старшие офицеры Опоры Писаний.
– Это трофейная магия смегов. Там много Знаков, но самые расхожие – быстрой и долгой смерти. А в твоей Опоре стариком занимались, конечно же, рах‑саванны?
– Да.
– Где сейчас Сонн?
– Насколько мне известно, Сонна нет в Пиннарине.
– И где же он?
– О том надо спрашивать у Опоры Единства. По моим сведениям, Сонн под предлогом неотложного расследования выехал в направлении Нового Ордоса.
– Откуда очень легко свернуть на Старый Ордос по Тропе Таная.
– Вот именно.
– Что с железкой, «открывающей суть вещей»?
– Она при мне.
– Покажи.
Альсим, давно ждавший этой просьбы, подсунул Лагхе невзрачный проржавевший бублик размером в пол‑ладони. Гнорр едва заметно отпрянул в сторону.
Этот предмет не был оправой от стекла дальноглядной трубы, хотя действительно походил на нее чрезвычайно.
Альсим держал в руке фрагмент Хвата Тегерменда. Устройства, предназначенного для безопасных перемещений Сердца Лишенного Значений.
То есть Вещи, сношения с которой были конечно и неоспоримо возбранны для любого вменяемого смертного – будь он хоть десять раз пар‑арценцем. Простой деревенский мужик, нашедший у себя на меже змееживой бич и взявшийся погонять им свою конягу, и тот рисковал меньше, чем Альсим.
Лагха без лишних слов выхватил у пар‑арценца кольцо.
Одновременно с этим левая рука Лагхи вырвала из невзрачной лисьей шубы Альсима клочок шерсти. Проблеск Изменения – и облако льняных волокон, которыми обратилась лисья шерсть под пальцами гнорра, закутало кольцо в непроницаемый саван.
Так было уже лучше. Гнорр спрятал кольцо в большой кошель, висевший у него спереди на поясе – к счастью, поместилось – и сказал ошарашенному Альсиму:
– Это не от дальноглядной трубы. Вызвать на опознание всех аррумов Сонна по спискам. Если кто‑то не явится – посылайте за каждым своего аррума, двух рах‑саваннов и еще одного аррума от Опоры Единства. Немедленно разыскать Сонна. Доставить его в Пиннарин живым или мертвым. Последний вариант даже лучше.
– Да, милостивый гиазир. Но за исключением вас едва ли кто‑то сможет доставить в Пиннарин пар‑арценца Опоры Писаний помимо его воли.
– Если поднять на ноги всю Опору Безгласых Тварей – она его разыщет и при необходимости убьет.
– Что прикажете делать с фальмским посольством?
– Ровным счетом ничего не делать. Но если окажется, что они связаны с Сонном, то есть я хочу сказать, если Сонн будет обнаружен в их обществе, то посольская неприкосновенность не должна быть препятствием к задержанию пар‑арценца.
– Разве вас не смутили слова смотрителя о двух чудовищах, прибывших в Пиннарин?
– Смутили. Но переступить через Право Народов мы не можем. Это первое. А второе – будь наши гости хоть чудовищами Хуммера, хоть пасынками Шилола, это ерунда по сравнению с тем, что может приключиться в ближайшие дни, если нам не повезет. Впрочем, кажется, нам уже не повезло.
Все эти дни Лагхе казалось, что окружающий мир – фреска на мокрой штукатурке. Штукатурка обваливалась кусок за куском под струями дождя, теплого и слепого.

4

Решение войти к Жерлу Серебряной Чистоты потребовало от Лагхи больше безрассудства, чем мужества.
Оно пришло к нему в тот миг, когда в предмете, преподнесенном Альсимом, он узнал фрагмент легендарного Хвата Тегерменда – магическую игрушку, опасней которой, по мнению Лагхи, в современном ему мире попросту не было.
То, что предмет нужно уничтожить, не вызывало сомнений. Сомнения вызывало другое: что ему хватит сил на то, чтобы уничтожить его в одиночестве.
Конечно, по правилам стоило бы привлечь к этому делу четверых опытных аррумов. Но что‑то подсказывало Лагхе, что делать этого ни в коем случае нельзя. Он нутром чуял заговор. Заговор, во главе которого стоит пар‑арценц Сонн. А Сонн – и это было известно Лагхе, – будучи большим охотником до подобных диковин, не упустит случая похитить и припрятать фрагмент Хвата Тегерменда до той поры, пока не случится оказия использовать его по назначению.
Кто поручится, что среди тех четверых аррумов, которых он привлечет к уничтожению, не окажется один, сочувствующий Сонну? Да и вообще – зачем лишние разговоры? Чем меньше людей знает о хуммеровом кольце, тем лучше.
Было и еще одно обстоятельство. Лагхе не хотелось верить, что силы его настолько подорваны стараниями баронессы Зверды, что он не сможет выполнить процедуру уничтожения опасной диковины в одиночестве. И хотя Лагха не был охотником переоценивать собственные силы, на этот раз он попался в расставленную ловушку.
Пройдя по самому мрачному из тоннелей Свода, который, что было редкостью, имел даже собственное название – Тоннель Мокриц, Лагха оказался у дверей, отлитых из чистого серебра. Перед дверями его ожидал препоясанный мечом молодой эрм‑саванн.
Гнорр кивнул ему вместо приветствия. Тот медленно поклонился.
Казалось, эрм‑саванн вот‑вот потеряет сознание. «Наверное, впервые на этом посту», – подумал Лагха. Он знал, что дежурить у Жерла – задача, требующая огромных затрат энергии.
Двери, ведущие к Жерлу Серебряной Чистоты, были особенными. У них не было ни петель, ни ручки. Они вообще не открывались. И дверьми они были только с виду.
Лагха прочел заклинание и начертил на Вратах два открывающих знака.
Воздух Тоннеля Мокриц накалился. Серебро начало пузыриться и медленно менять форму, словно бы было разогрето до немыслимой температуры. Офицер, стоявший у входа, следил за манипуляциями гнорра со жгучим любопытством, подтверждая догадку Лагхи. Он знал, что с некоторых пор те, кто дежурят у Жерла, теряют интерес ко всему, кроме времени окончания дежурства.
На лбу у Лагхи выступила испарина. Дышать было тяжело.
Спустя некоторое время в серебре выплавился проем, достаточный для того, чтобы внутрь мог войти человек.
Лагха вздохнул полной грудью и шагнул навстречу жарким дверям.
Пол крохотной комнаты, где располагалось Жерло, был выложен керамическими плитками, на каждой из которых можно было найти соответствующий ее положению знак.
Если бы не эта плитка, Жерло давно выползло бы из своих рукотворных берегов. Лагха взглянул вниз – Измененное серебро пузырилось там колдовским варевом.
Тем временем, кольцо от Хвата Тегерменда чудовищно отяжелело. Казалось, кошель, что висел на поясе у Лагхи, в котором оно по‑прежнему лежало, вот‑вот оборвется под тяжестью этого страшного предмета.
Лагха не без труда отстегнул кошель. Он чувствовал легкое головокружение. Уж очень много жизненных сил отнимало Жерло у тех, кто отваживался войти к нему в одиночестве, без так называемых «отводящих» и «поддерживающих» офицеров.
Поборов искушение взглянуть на предмет еще раз, Лагха бросил кошель в Жерло и прочел Слова Развоплощения.
Кольцо растворилось в мглистом, трепещущем воздухе за мгновение до того, как достигло поверхности серебра.
«Кто бы ни был тот, кто подсунул эту штуку старику с маяка, своей цели он не достиг. Пиннарин по‑прежнему стоит», – с облегчением подумал Лагха. Вдруг, неожиданно для него самого, у него пошла носом кровь.
«Что за Шилол?» – недоумевал Лагха, пытаясь справиться со слабостью, которая овладела его коленями.
Собрав всю свою энергию, гнорр отступил от края Жерла. На негнущихся ногах он дошел до двери и не без труда отыскал в себе силы вернуть ее в прежнее, непроницаемое, положение.
Молодой эрм‑саванн смотрел на него в немом восхищении. Чувствовалось, что он не очень верил в то, что гнорру удастся не только войти, но и вернуться.
– У вас есть носовой платок? – спросил Лагха, прислоняясь к стене.
– К сожалению, нет… Забыл дома… – засмущался офицер.
Лагха отер кровь с верхней губы тыльной стороной ладони и заковылял по Туннелю Мокриц вверх. Его единственной мечтой в тот момент было оказаться в своей спальне при плотно зашторенных занавесях.

ГЛАВА 14. В НЕЛЕОТЕ

«Целование большого пальца элтера Кальта Лозоходца – 3 авра
Кружка воды с омытий меча Кальта Лозоходца – 5 авров
Осмотр подземелья с призраками – 15 авров.»
Прейскурант Капища Доблестей

1

Был двадцать седьмой день последнего зимнего месяца Ирг. Около полудня Эгин и Есмар заметили вдалеке крепостные стены Нелеота.
В окрестностях Нелеота климат был не в пример суровей, чем в Пиннарине, омываемом теплым течением. Орис, прозванный медленноструйным, был невидим под покровом льда. С неба сыпалась колючая снежная крупа.
Есмар, для которого такая холодина после Медового Берега была внове, сильно мерз, хотя и не жаловался. Лошади Сорго, непривычные к вьюге, быстро уставали и требовали овса втрое от обычного.
Через каждые три часа им приходилось отдыхать в постоялых дворах, в каждом из которых со всей неизбежностью Эгину приходилось исполнять для постояльцев партию «Землетрясение в Пиннарине». То, что путешественники родом из Варана, было заметно с первого взгляда, не говоря уже о втором.
Поэтому вблизи Нелеота Эгин ощутил двойного рода облегчение. Во‑первых, они все‑таки успели. До крайнего срока, оговоренного в письме Лагхи, оставался целый день. А во‑вторых, надеялся Эгин, не будет больше никаких постоялых дворов. Эта вторая надежда, как выяснилось совсем скоро, была полностью лишена оснований.
Капище Доблестей или, как выразился Лагха, Храм Кальта Лозоходца, располагалось за городской стеной, у самой реки. Причем со стороны, противоположной той, с которой подъехали к Нелеоту Эгин и Есмар. Для того, чтобы добраться до Капища, пришлось потратить еще полдня.
Эгин постучал колотушкой в ворота Храма. Окоченевший Есмар сидел в седле как мертвец – прямо и не шевелясь.
– Чего вам? – поинтересовались из‑за ворот на харренском.
– Нам нужен Ямер, жрец.
– У нас тут два Ямера. Ямер Бородатый и Ямер Тугодум. Вам какой нужен?
Эгин задумался. Никаких уточнений в письма Лагхи не содержалось. Вот так всегда с этим гнорром – оговорит самые незначительные детали, а одну важную обязательно пропустит. Орел, как обычно, мух не ловит. На мух ему с высоты наплевать.
– Мне нужен Ямер Бородатый, – брякнул наугад Эгин. Не то, чтобы бородачи внушали ему доверие, но они были явно предпочтительней тугодумов.
Их впустили. Через полчаса появился и сам Ямер Бородатый.
«Вот будет номер, если это не тот!» – подумал Эгин, которому не слишком понравилось упитанное и какое‑то евнуховидное лицо Ямера.
– Чего вам? – равнодушно поинтересовался бородач в длиннополом овечьем тулупе.
– Письмоноша принесла мне письмо, которое было написано вашей рукой. Меня зовут Эгин, а это мой слуга Есмар.
– Так вот оно что! – радостно вспыхнул Ямер. – Я представлял вас себе совсем иначе! Пройдемте‑пройдемте, гости дорогие!
Наконец‑то они сидели в тепле. Наконец‑то их кровь пили не голодные клопы постоялых дворов, а набожные клопы Храма Кальта Лозоходца.
Ямер, выказавший неожиданное радушие, заставил стол яствами так плотно, что между блюдами нельзя было воткнуть палец. «Все это хорошо, но где же Лагха?» – недоумевал Эгин.
– Гиазир Лагха сейчас не может вас принять, – отвечал жрец, отводя глаза.
«Ну и дрянь этот гнорр!» – в сердцах выругался Эгин. «Мы тащились к нему через метель, замерзли, исхудали, поиздержались наконец, а он, видите ли, не может нас принять! Вы подумайте, какая цаца!»
– А когда же гиазир Лагха сможет нас принять? – мрачно двигая челюстями, поинтересовался Эгин.
– Не сердитесь, пожалуйста, не сердитесь, – со свойственной евнухам уступчивостью начал Ямер. – Лагха не может с вами говорить по независящим от него обстоятельствам.
«Наконец‑то появились обстоятельства, которые в состоянии крутить гнорром как им вздумается. Не вечно же гнорру крутить обстоятельствами!» – злорадно подумал Эгин.
– Лагха сможет принять вас, когда взойдет луна.
Эгин посмотрел в окно трапезной – снежные тучи заволокли все небо и никакой луны видно не было. Но, по расчетам Эгина, если бы туч не было, луна взошла бы где‑то через час‑два.
– Сейчас я покажу вам вашу комнату. А когда придет время, я зайду за вами, Эгин, и провожу к месту встречи. Если есть желание, можете пока осмотреть храм.
– Такого желания у меня нет, – довольно невежливо ответил Эгин.

2

– Куда это мы идем? – не удержался Эгин. Спуск под землю казался ему почти бесконечным.
Жрец шел впереди, освещая дорогу пятисвечником. Ямер был тучен и неповоротлив. Чувствовалось, что спуск дается ему непросто.
В подземелье было тяжело дышать, ступени были скользкими.
– Мы спускаемся в склеп Кальта Лозоходца, покровителя Нелеота.
– Если мне не изменяет память, там стоит его посмертная статуя… как там она называется?
– Элтер, – напомнил жрец.
– Ах ну да… элтер.
– Только сейчас мы идем в другой зал. Он расположен на два уровня ниже. Там ничего нет, никаких статуй. Кстати, не забудьте, Эгин, там есть колодец, в нем – вода. Эту воду пить нельзя. Даже если будете умирать от жажды – не надо. И еще: когда вы захотите уйти, дважды позвоните в колокол. Я буду поблизости. Я спущусь за вами.
– А если не спуститесь?
– Спущусь, не беспокойтесь. В противном случае вы можете заблудиться. Вы, конечно, рано или поздно найдете выход. Но проблудите по подземельям до самого утра.
Эгин кивнул. Все, что говорил ему Ямер, он слышал словно бы через слой ваты.
Не говоря уже о том, что из подземелья так смердело северными магиями, что у Эгина начало сосать под ложечкой. В Варане он успел отвыкнуть от такой плотности измененной материи. «Хорошо, что не поддался на уговоры Есмара и не взял его с собой!»
– Вы можете мне объяснить, Ямер, почему Лагха выбрал столь странное место для встречи?
– Дорогой Эгин! У Лагхи не было выбора. И вы сейчас в этом убедитесь. Наберитесь терпения!
– Да оно у меня скоро из ушей закапает, это терпение, – буркнул Эгин, послушно следуя за Ямером.
– Вот мы и на месте, – тяжело дыша, подытожил жрец.
Они стояли перед дверью высотой в два человеческих роста. Дверь была чугунной. Ямеру потребовалась помощь Эгина, чтобы открыть ее.
В какой‑то момент в голову Эгину закралась странная мысль – а вдруг Ямер специально заманил его сюда, чтобы закрыть в этом подвале? Может быть, в Капище Доблестей практикуются человеческие жертвоприношения?
Но Эгин отогнал эту мысль прочь – уж больно просто было бы все в этом случае. Да и на златокудрую девственницу, которые предпочтительны для таких целей, он был вовсе не похож.
– Ну, в общем я пошел! – и Ямер двинулся по лестнице вверх вместе со своим пятисвечником.
Эгин заглянул в сводчатый зал – там было совершенно темно.
– Э‑э! Ямер! А свет?
– Свет вам совершенно не нужен. Садитесь на пол там, где нарисован кувшин, и ждите.

3

Помедлив с минуту, Эгин скользнул внутрь комнаты и притворил тяжелую дверь.
Дверь закрылась бесшумно – петли были смазаны маслом.
«Если сюда часто ходят – значит, знают зачем». Это несколько успокоило Эгина.
Он вперился в темноту Взором Аррума. Довольно скоро он смог определить размеры зала – он был не очень‑то велик, но своды его были непомерно высоки для помещения, расположенного так низко под землей.
В дальнем конце зала он увидел колодец, сложенный из обтесанных серых плит. На потолке, прямо над колодцем, сияло изумрудно‑зеленое пятно. «Это отражается вода», – догадался Эгин. Измененную воду он видел впервые. В Своде вода считалась неизменяемой стихией. «Выходит, мы все ошибались.»
Довольно скоро он смог видеть и обычным зрением – того слабого свечения, которое исходило от воды, как ни странно, было достаточно.
В зале не было ни одной живой души, ни одной мошки, ни одного червячка. Довольно долго Эгин искал дверь, через которую в зале мог бы появиться Лагха, но второй двери в зале не было. Только на крюке под потолком висел массивный колокол, веревка от язычка которого спускалась до самого пола.
Ему ничего не оставалось, как разыскать на полу то самое место, где был изображен кувшин. И сесть на него, обхватив ноги руками. Лагхи все не было.
– И долго еще ждать? – спросил Эгин у пустоты.
Но ему никто не ответил.
Эгин не мог точно сказать, сколько времени прошло с тех пор, как он зашел в комнату. Его чувство реальности в абсолютно безмолвном подземелье несколько притупилось.
Но он помнил, что когда в трех шагах от него из бархатной пустоты появился (или проявился?) Лагха Коалара, он был уже близок к тому, чтобы позвонить в колокол.
– Любезный Эгин! Вы все‑таки пришли! – улыбнулся Лагха своей плотоядной, звездной улыбочкой.
– Здравствуйте, гнорр, – буднично поприветствовал его Эгин.
Варанские правила требовали от Эгина чтобы он подошел к Лагхе и поцеловал перстень на его руке. Или его руку. Но только то, что видел перед собой Эгин не слишком располагало к следованию правилам.
Лагха, который стоял перед Эгином, не был человеком из плоти и крови.
«Скорее уж человеком из плотного воздуха и густого лунного света», – подумал Эгин.
Лагха словно бы не касался пола, но при этом не был прозрачен. Его грудная клетка послушно вздымалась дыханием, кудри Лагхи колыхались в такт движениям его головы. И тем не менее, даже в таком обличье Лагха был поразительно привлекателен – его кожа стала еще белей, глаза еще пронзительней, профиль еще правильней, а линия скул – еще более точеной. Само совершенство, о Шилол! «Так все‑таки – призрак?»
– Ну что же вы, Эгин? – хитро осведомился Лагха, протягивая Эгину руку для поцелуя. – Неужели вы в состоянии испугаться того, чего не испугался даже Ямер?
Сравнение было явно не в пользу Эгина. Он вскочил с пола, подошел к Лагхе и, наклонившись, поцеловал призрачно‑материальную руку своего гнорра.
Рука Лагхи имела некоторую плотность, но не имела температуры. Эгину показалось, что он поцеловал холодный воздух.
– Как вы понимаете, в таком виде меня не пропустят в мой кабинет мои собственные подчиненные, – насладившись замешательством Эгина заключил Лагха. – Поэтому будем разговаривать тут.
Эгин криво улыбнулся. Если даже призрак гнорра не покидает чувство юмора, значит, еще не все потеряно.
И еще Эгин подумал о том, что если бы при нем был Зрак Истины, он, верно, разорвался бы сейчас на четыре тысячи частей.

4

– Спрашивайте, Эгин, – разрешил гнорр после весьма продолжительной паузы. – У нас не очень много времени. Когда луна зайдет, вы не сможете меня видеть.
Эгин набрал в легкие воздуха. Вопросов было так много, что выбрать из них самый животрепещущий было непросто. Иначе дело обстояло с глупыми вопросами. Эгин выбрал самый глупый.
– Что с вами случилось, Лагха?
– Некто применил ко мне магию развоплощения, – развел руками гнорр.
– Я впервые слышу о такой магии.
– Слышите, возможно, и впервые. Но ведь тот золотой скорпион, которого вы некогда собирали из пряжек от сандалий и женских серег, был вооружен как раз магией развоплощения. И Норо окс Шин развоплотился.
– Как прикажете вас понимать? Вас настигла Ищейка Урайна?
– К сожалению, я не знаю, кто именно меня «настиг». Но, тем не менее, я знаю, что мое тело и две моих души пришли в разлад после того, как этот «некто», будем называть его «Охотник», удачно на меня поохотился.
– Вы сказали «две моих души»?
– Эгин, не притворяйтесь, будто вам не известно, что я Отраженный, – недовольно сдвинул брови Лагха. – Не будем тратить время на эти глупые танцы. Ваш гнорр – от‑ра‑жен‑ный. Что, впрочем, не мешает мне возглавлять самую эффективную в Круге Земель контору по борьбе с Отражениями и Изменениями.
– Мне это известно, – согласился Эгин, которому, как ни крути, всегда импонировал обаятельный цинизм главы Свода. – Для меня новость совсем не это. А то, что Отраженный имеет две души.
– Не вдаваясь в метафизику, скажу, что в некотором смысле это правда. Дело в том, что в нормальном состоянии вторая душа находится под полным контролем у первой. Поэтому‑то и знаете вы, Эгин, Лагху Коалару, который содержит семя души Кальта Лозоходца и которому ведом его опыт и душевный склад. А не Кальта Лозоходца, который проживает в теле какого‑то Лагхи. Теперь, кажется, получилось наоборот. И теперь в моем теле проживает тот самый человек, в честь которого построен этот Храм, проживает и говорит себя по‑древнехарренски.
– Вы так думаете? – осведомился Эгин.
– Ну да, таково мое предположение. К сожалению, я не имел возможности узнать, что случилось с моим телом после развоплощения. И что случилось с семенем души Кальта Лозоходца. Поскольку сразу после магического вторжения Охотника семя моей души подхватили те самые ветры, что следуют Путями Силы между Золотыми Цветками, и потащили из Пиннарина сюда. Но теперь ко мне пришли вы, любезный Эгин. И, надеюсь, принесли новости.
– Да, я принес новости… Даже не знаю, какая важнее.
– Начнем по порядку. С моего физического тела. Что с ним?
– Гиазир гнорр, ваше тело чувствует себя превосходно.
Лагха в азарте хлестнул себя собранным веером по руке. Чувствовалось, что эта новость его порадовала.
– Хвала Шилолу, – сказал гнорр. – Но, вижу по вашим глазам, мой дорогой, что у вас припасена и ложка дегтя.
– Все правильно. Дело в том, что ваше тело не болтает по‑древнехарренски.
– Да? – Лагха и не думал скрывать своей озадаченности. – А по‑каковски же оно изволит изъясняться?
– Насколько мне известно, по‑варански. Этот новый гнорр сильно отличается от старого. Но ничего в его повадках не выдает Кальта Лозоходца. Ваше тело отличается двумя качествами: неуемной похотью и склонностью к идиотским каламбурам.
– Гм… Неуемной похотью?
– Совершенно верно, – подтвердил Эгин. Как сказал бы покойный Альсим, петушиным темпераментом.
– «Покойный»? – переспросил Лагха.
Эгин кивнул.
Зрачки Лагхи вдруг стали величиной с крупные смородиновые ягоды. Из них на Эгина буквально выплеснулись два луча света, которые, прочем, быстро потускнели и растворились в темноте зала. Лагха быстро овладел собой – только горестная складка возле губ говорила о том, что весть о гибели Альсима сильно опечалила гнорра Свода Равновесия и даже, немыслимая тавтология! вывела его из душевного равновесия.
Альсим был едва ли не единственным человеком, которому гнорр по‑человечески безгранично доверял. Эгин знал об этом. А о том, что вторым таким человеком является, по‑видимому, он сам, Эгин только начинал догадываться.
– Жаль, – сказал наконец Лагха. – У меня было предчувствие. Животное с письмом вернулось к Ямеру вчера утром.
– Вы посылали Альсиму такое же письмо, как мне?
– Да. Но теперь это не имеет значения. Вам известно кто его убил?
– Это мне не известно. Сейчас этим делом занимается Свод. Кажется, без особого успеха.
– Без особого успеха… – повторил Лагха. – Мои стоеросовые пар‑арценцы как всегда слишком увлечены Князем и Истиной, что им до убийства коллеги? Впрочем, мы отвлеклись. Если Альсим мертв, то плоды чьей наблюдательности вы преподносите мне сегодня? Кто это вам сказал про неуемную похоть?
С мгновение Эгин колебался на предмет того, стоит ли говорить правду. Уж больно чудовищно она звучала.
Но благоразумие говорило ему, что врать бесполезно. Он хребтом чувствовал – от гнорра не укроется ни одно его душевное движение, ложь Лагха распознает очень быстро. Особенно, такую ложь.
– Я узнал об этом от вашей жены, госпожи Овель, – твердо сказал Эгин, не отводя глаз от Лагхи.
Лагха опустил глаза в пол, будто искал там рецептов испепеления любовников своей жены, пригодных к исполнению и в положении бестелесного призрака. Рецептов там не было. Лагха сделал два задумчивых шага в направлении колодца, потом еще два назад.
– Сдается мне, вы с ней спали несколько ночей назад?
– Если быть дотошным – шесть, – уточнил Эгин с каменным лицом.
– И как?
– Что «как»?
– Как вам это понравилось?
– Мне это понравилось, Лагха, – Эгин смотрел на Лагху с вызовом.
Но Лагха вызова не принял. Его умное лицо как‑то вдруг посерьезнело, глаза стали бездонными и колючими, черными. Эгин помнил, что Отраженным неведома ревность. Но чувство собственности им очень даже ведомо. Овель была собственностью Лагхи. Такой же, как веер или меч.
– Сейчас мы не будем говорить об этом. Мы обсудим жасминовые прелести моей жены позднее. Поговорим о чем‑либо менее аморальном.
– Как вам будет угодно.
– Возвратимся к похоти и каламбурам, – предложил Лагха. – На ком, помимо госпожи Овель, упражняет свою похоть тело гнорра?
– Я не знаю подробностей – какие‑то служанки, что ли… Овель упоминала неких придворных девиц по имени… кажется, Канна и Стигелина.
– О Шилол, – схватился за голову Лагха, лицо его скривилось в отвращении. – Это же форменные жабы, у них лица не лучше шардевкатрановых рыл…
– С лица воды не пить, – не удержался Эгин.
– Вы правы, не пить… А что Зверда велиа Маш‑Магарт, фальмская баронесса? Как она пережила землетрясение, не пострадала?
От Эгина не укрылся тот неподдельный интерес, с которым Лагха задавал этот вопрос. И тот флер безразличия, который был призван этот интерес скрыть. «Ай да гнорр! Ай да моралист! Отчего бы не спросить, как пережила землетрясение госпожа Овель?»
– О баронессе мне совсем ничего не известно.
На лице Лагхи проскользнуло разочарованное выражение.
– Я думал, вы были при дворе…
– Таких, как я, туда не зовут.
– Зато вас зовут к гнорру, – примирительно улыбнулся Лагха, сообразивший, что позволил себе бестактный вопрос. А на предмет бестактностей гнорр был весьма щепетилен.
– Почему меня не приглашают на пиры к Сиятельной, я понимаю хорошо. Но почему меня приглашает в подземелья Храма Кальта Лозоходца развоплощенный гнорр Свода, мне все еще понять не удается.
– Да ладно, Эгин. Не прикидывайтесь дурачком, – Лагха приблизился к Эгину на несколько шагов и его лицо засветилось доверительностью. – Во‑первых, вы мне симпатичны. Поверьте, таких людей единицы, но среди них только вы в состоянии оказать мне помощь. Во‑вторых, вы знали Авелира. Авелир не открылся бы первому встречному. Вам подвластно Раздавленное Время, а без него, боюсь, не справиться. В‑третьих, вы не желаете мне зла и не хотите занять мое место, чего нельзя сказать о моих преданных пар‑арценцах. Даже если вам иногда кажется, что вы могли бы меня убить, чтобы завладеть Овель, это самообман. Вы любите меня и желаете мне добра – среди таких способных магов, как вы, это большая редкость.
Теперь настал черед Эгина отводить взгляд. Лагха был прав, увы, он был прав и нечего было возразить этой проницательной бестелесной бестии.
– И, наконец, в‑четвертых, – продолжал Лагха, – я располагаю наградой, ради которой вы пойдете на тот изрядный риск, с которым будет сопряжено предприятие, в которое я попробую вас втянуть. Это настоящая награда, а не фальшивки наподобие звания пар‑арценца или виллы близ Урталаргиса. Я отдам вам Овель.
Эгин посмотрел на Лагху с нескрываемым сомнением. Уж больно смахивало все это на щедрые посулы утопающего, из которого, после того, как он обсохнет на берегу, не вытрусишь и трех медных авров.
– Конечно, пока Овель моя жена, она не может принадлежать вам. Это совершенно невозможно. И, как гнорр, я не смогу закрывать глаза, если вы станете спать с моей Овель в комнате для тайных свиданий госпожи Стигелины.
Эгин сжал губы. Неужели пока он сидел и слушал, развесив уши, Лагха прочесал его мозг вдоль и поперек? Откуда он знает про комнату для тайных свиданий госпожи Стигелины?
– Все это совершенно невозможно, – Лагха сделал длинную, эффектную паузу, которую Эгин не торопился нарушать. – Но когда я дам Овель развод, вы будете вольны делать все, что угодно.
– Но ведь мы не в Харренском Союзе. Разве милостивый гиазир гнорр не знает, что во вверенном ему княжестве запрещены разводы?
– Знаю‑знаю, – с легким раздражением сказал гнорр. – Значит, придется разрешить разводы. Думаю, Сайла на это пойдет.
– И что я должен буду делать?
– Для начала вы, Эгин, должны будете определить, куда понесут семя моей души ветры силы. Завтра я в последний раз появлюсь в этом подземелье. А вот куда меня понесет потом? Насколько я знаю, есть два наиболее вероятных пути. Первый, тот, что короче, проходит через Золотой Цветок Суэддеты и оканчивается в бездонном озере Сигелло в городе Ите. Второй – тот, что подлиннее, проходит через Золотой Цветок Радагарны, продолжается в Гердеарне и оканчивается в Орине. Ни из Орина, ни из Ита возврата уже не будет. Семя моей души унесет в Проклятую Землю Грем.
– Вы боитесь? – этот вопрос слетел с губ Эгина помимо его воли.
В глазах Лагхи зажглись и погасли алые искры. Он довольно долго не отвечал.
– Да, я боюсь. Но если вы ничего не сможете поделать, Эгин, я не стану убиваться. Я – воин, а не торгаш. По меньшей мере одну смерть я уже пережил. Это, в сущности, очень страшно.

ГЛАВА 15. ПОКУШЕНИЕ

«Основной задачей Свода Равновесия является уничтожение врагов, явных и скрытых.»
Уложения Свода Равновесия

1

Кроме Зверды и очеловечившегося к утру Шоши в повозке находился еще гроб с останками барона Санкута велиа Маш‑Магарт. Этот гроб, равно как и ощеренный костяк Санкута, были знакомы Ларафу не понаслышке.
Когда четыре года назад вершины елей вспороли отвисшее брюхо небесной каракатицы и над Старым Ордосом зачастили небывалые ливни, Лараф должен был ехать в Сурки, чтобы по просьбе Анагелы сделать очередной заказ.
Неподалеку от Сурков проходила торная дорога, по которой двигались купцы, пересекавшие Варан с запада на восток. Им‑то Лараф и должен был заказать два отреза магдорнского шелка, несколько книг и разную скобяную мелочь.
Из‑за потопа поездка едва не сорвалась. Однако после двухдневной дождевой смуты наступило временное затишье. О том, что оно продлится совсем недолго, никто не подозревал. Всем начало казаться, что теперь обязательно распогодится и что если выехать рано утром, то ужинать Лараф будет уже в Сурках.
Поскольку Ларафу надоело мучиться вынужденным кислым бездельем и поскольку ему хотелось заказать у купцов кое‑что и для себя, он всецело поддержал общее благодушное мнение относительно погоды.
Стоило ему отъехать от Казенного Посада на лигу, как дождь ударил вновь.
Он думал было вернуться, но за его спиной с протяжным скрипом ухнула поперек дороги подмытая потоками воды сосна.
В Казенном Посаде суеверны были все. И даже его отец, Имерт окс Гашалла, не составлял исключения. Лараф посчитал, что повернуть коня после такого знака – не к добру. Он сцепил зубы и поехал вперед.
Дно ущелья вздулось от воды. Навстречу Ларафу неслись ветви, небольшие камни, изредка попадался трупик мелкого зверька. Рев стоял такой, что продрогший юноша не слышал даже стука собственных зубов.
По обеим склонам, на несколько саженей выше главной дороги, тянулись две тропы, проложенные специально для пеших и опытных конных путников на случай сильных дождей или снегопадов. Лараф выбрал более удобную правую тропу и въехал в лес.
На полдороге ему повстречались четверо мастеров из мануфактуры, которые возвращались из долгой поездки в Вергрин, куда их вызывало флотское начальство починять против правил установленного «огневержца».
Мастера сказали Ларафу, что впереди «совсем паскудно». В шуме дождя, де, слышится чье‑то тоскливое завывание, посреди ущелья идут катунцы, а прямо им под ноги вынесло сверху пару больших человеческих костей. Мастера предложили Ларафу возвращаться вместе с ними в Казенный Посад.
Но Ларафа словно кто‑то в спину подталкивал. Ему начало мниться, что если он доберется до Сурков и закажет не только ткани для Анагелы, но и заводного соловья для Тенлиль, то это оправдает все издержки дороги. И, конечно же, неимоверно возвысит его в собственных глазах.
Мастера пожали плечами и поехали дальше. Сын хозяина – какой‑никакой, а дворянин, волен чудить как заблагорассудится.
Лараф проехал еще четыре лиги, когда послышалось внятное ворчание катунцов. Вскоре он их увидел в просвет между деревьями.
Плотный поток оливково‑зеленых, кажущихся черными шаров в треть человеческого роста медленней обычного пробирался наискось через ущелье.
В Казенном Посаде считалось, что пути и природа катунцов ведомы людям из крепости и что это нечистая пакость, поставленная на службу Князю и Истине.
Предположение насчет нечистой пакости было верным, а вот ее покорность интересам Князя и Истины сильно переоценивалась.
Не будучи человеком из крепости, о катунцах Лараф знал совсем немногое. Они существуют. Прикасаться к ним вроде бы безвредно, но зато и бессмысленно. Расколоть катунец невозможно, удержать его силой тоже невозможно – он утащит за собой и четверку лошадей.
Катунцы ходят потоками от десятков до многих тысяч. Большой поток иногда дробится на несколько меньших, которые долго петляют по ущелью взад‑вперед, делая дорогу почти непроезжей на несколько суток. Самые плотные потоки обычно приходятся на самое сильное ненастье.
Чаще четырех раз в год потоки не ходят. Катунцы всегда появляются откуда‑то из западных чащоб и поднимаются к Староордосской крепости. Они огибают деревья и скалы, но запросто могут прокатиться по упавшему человеку; катунцы с виду каменные, но точно судить об их природе никак невозможно.
На этом участке тропы нужно было вести коня под уздцы. Земля была удивительно скользкой, да и отяжелевшие от дождя ветви нависали слишком низко. Здесь под ноги Ларафу подвернулся первый костяк.
Через двадцать шагов на тропе что‑то блеснуло.
Это была совсем небольшая металлическая пластинка размером с фигурку Хаместира.
В отверстие в пластинке было продето колечко. Судя по всему, Лараф держал в руках часть незатейливого мужского украшения.
Лараф внимательно рассмотрел пластинку, оценил ее вес и радостно присвистнул: серебро!
Вторая находка оказалась уже внушительней: усохшая человеческая кисть с браслетом, бившаяся в крохотном водовороте между вздыбленными корнями нависшего над тропой бука.
Браслет, правда, был не серебряный, а всего лишь посеребренный. Зато из него выпячивались четыре желтоватых камушка.
Лараф присел на корточки и внимательно поглядел вверх по склону. Было ясно: все это принес сверху широкий ручей дождевой воды, отягощенный хвоей и прошлогодними листьями.
Лараф тут же сообразил, что такого добра наверху может быть полно. Там, в седловине между двумя пологими хребтами, находилось старое захоронение времен Тридцатидневной войны. И сейчас, похоже, ливень споро рвет золотишко из рук покойников.
Любые суеверия имеют свои пределы. Здесь суеверная боязнь мертвых отступила под натиском алчности. Лараф привязал коня и, поминутно оскальзываясь, полез наверх.
До рукотворного холма из пересыпанных землей больших валунов, который не вполне верно называли здесь «курганом», Лараф добрался уже в сумерках. По дороге, как назло, не попалось больше почти ничего интересного.
Долго, пристально изучив окрестности из‑за непроницаемой завесы ельника, Лараф наконец отважился выйти на открытое пространство.
Зияли свежие провалы. Видимо, тут были когда‑то каменоломни, или солдаты Таная брали отсюда строительный материал для своих осадных сооружений.
Сейчас земля во многих местах просела, в направлении ущелья тянулись длинные языки буро‑желтой глины, кое‑где топорщились над землей бревна. «Крыши склепов‑землянок», – догадался Лараф.
Зловоние не разносилось над вскрытыми могилами, плотоядного бормотания умертвий тоже слышно не было. Но жуть пробирала такая, что Лараф бежал бы без оглядки, если б только не боялся повернуться к разрушенному кургану спиной.
Стараясь ступать как можно более осторожно, чтобы не провалиться в объятия к харренским покойничкам, Лараф направился к ближайшей растопырине бревен.
И тут ливень наконец закончился, как будто его и не было никогда. Рваная небесная каракатица одним броском перескочила к Пиннарину.
По сравнению с трескучим, хлестким гулом, который стоял целый день, наступившая тишина казалась замогильной – под стать месту.
Лараф остановился. Снизу, через лес, надвигались катунцы – это он слышал совершенно отчетливо. «Что их бояться? Катятся себе и катятся», – попытался уговорить себя Лараф.
Он оторвал от рубахи лоскут, чтобы завязать себе рот и нос. На всякий случай, если все‑таки в склепах будет пахнуть.
Потом Лараф подошел к торчащим из земли бревнам. Прямо перед ним открывался вполне пристойный лаз. Лараф начал осторожно спускаться вниз, придерживаясь за остатки подгнивших, но все еще достаточно прочных канатов, которыми когда‑то крыша землянки была плотно стянута.
Он по сей день толком не понимал, что же именно тогда произошло.
Его носок нащупал во тьме какую‑то горизонтальную поверхность. Ларафу показалось, что поверхность эта вполне устойчива. Он перенес на нее тяжесть тела.
С глухим треском опора лопнула. Лараф дернулся вверх, вцепился в гнилой канат, одновременно понимая, что съезжает вместе с кренящимися бревнами куда‑то в подземную черноту.
Земля здесь оказалась совсем мягкой. Она расползалась под тяжестью тела и бревен как тесто. Не оттого ли, что в ней было чересчур много человеческих крови и праха?
Лараф еще раз извернулся ужом и, поддев что‑то, прогрохотавшее в темноте, успел выбросить ноги на поверхность. Смотрелся он при этом как циркач‑ветеран, решивший на старости лет отчебучить простенький трюк, да позорно промахнувшийся мимо колец.
Смотреть, впрочем, на Ларафа было некому. Да и сам кладоискатель плохо отдавал себе отчет в происходящем. Голова его оказалась куда ниже задницы, повязка съехала на шею, подбородок ободрался о бревно, а по лбу хлестнуло нечто приторно невесомое – то ли паутина, то ли волосы мертвеца.
Ну а в следующий миг правая нога Ларафа хрустнула под теплым, твердым, тяжелым катунцом.
Стоило ему помедлить еще совсем чуть‑чуть, и катунцы превратили бы обе его ноги в фарш с костяной крошкой. Но Лараф, сдавленно вскрикнув от боли, разжал пальцы и сравнительно благополучно провалился вниз.
Там, чуть ли не по горло в воде, он пролежал до утра, временами обмирая от толчковой боли, которая рождалась в сломанной ноге и быстро подымалась вдоль позвоночника к мозгу.
С рассветом Лараф обнаружил гроб, покойника и книгу в позолоченном коробе.
Оторвать короб от баронского нагрудника он не смог. Ему удалось лишь извлечь саму книгу, заключенную в оклад из дерева, которое непостижимым образом оставалось нетленным многие десятки лет. Стоило ему взять книгу в руки, как боль сразу ослабла.
Лараф съел двух больших лягушек, которых нелегкая занесла в склеп. Потом он полдня барахтался в жиже, пытаясь вылезти наверх, пока наконец ему не удалось проделать это при помощи грамотно вкопанной под углом крышки гроба.
Теперь Лараф сидел верхом на той же самой крышке. Он размышлял о том, что четыре года назад мог выбрать совсем другой склеп. Возможно, в нем действительно отыскались бы пара пригоршней драгоценностей. А, возможно – самосрабатывающий механизм, взведенная двуострая секира на упругой рессоре, которая расколола бы его череп надвое, как только он, Лараф, полез бы на ощупь под землю. Такую картинку он видел позже в «Семи Стопах Ледовоокого».
Зверда и Шоша бегло переговаривались на харренском. Лараф не разбирал практически ничего. Наконец Зверда сказала:
– Вот что, юный мерзавец. Ты можешь себе позволить не знать ничего из того, что знает гнорр. Но ты должен хотя бы научиться носить меч и держать в руках столовый кинжал с вилкой.
– Ну уж вилку‑то я видел! – фыркнул Лараф. – К тому же, как и любой дворянин, я умею носить меч.
– Да? Тем меньше времени займет твое обучение.

2

Как уже понял Лараф, чета баронов Маш‑Магарт по какой‑то причине предпочитала не останавливаться в постоялых дворах.
Две ночи они провели в лесу, специально забираясь в глушь по подходящей просеке. При этом Лараф спал в повозке, под присмотром телохранителей, а Зверда и Шоша на всю ночь исчезали.
Сейчас, несмотря на то, что едва минул полдень, они вновь разыскали санный отводок и углубились в лес.
Снега здесь почти не было, но громоздкая повозка шла тяжело – просека представляла собой частую чересполосицу заснеженных ухабов и рытвин.
Телохранители расседлали лошадей, задали им корму, а сами занялись костром и обедом.
Барон, без стеснения зевая во всю пасть, прохаживался вокруг Зверды и Ларафа, помахивая змееживым бичом.
Цепь была сложена втрое и прижата ладонью барона к древку, и все равно Лараф поглядывал на нее с опаской.
– Вот этот меч называется «салонным». С ним чиновники ходят на службу, на торжественные приемы, по желанию его можно взять на свидание к женщине или мужчине.
Зверда положила перед Ларафом куцые ножны на замысловатой перевязи, расшитой золотыми кущами. Вытянутая рукоять меча с большим фальш‑бриллиантом в яблоке была почти такой же длины, как и клинок, спрятанный в ножнах.
– Насколько мне известно, на гнорра фактически не распространяются правила этикета, а на других офицеров Свода распространяются лишь частично. Но Лагха обычно им следует. Кроме тех случаев, когда он одет по особой легенде. В Своде обожают переодевания, ты должен это всегда учитывать. Как бы там ни было, я ни разу не видела Лагхи во дворце или в Совете Шестидесяти без салонного меча. Если ты несколько раз подряд забудешь его нацепить, это может вызвать подозрения.
Лараф кивнул.
– Этот меч, – продолжала Зверда, – тебе не пригодится. Это обычное оружие морских офицеров. Офицеры Свода вооружаются такими только в том случае, если им по служебной надобности нужно предстать перед посторонними в обличье морских пехотинцев.
Она выложила на шубу второй клинок. Побольше первого и поскромнее отделкой, в ножнах, обшитых кожей.
– Далее. Настоящего «облачного» клинка у нас нет. Ими вооружены старшие офицеры Свода – аррумы и пар‑арценцы. У тебя, как у гнорра, такой тоже будет. Ходят слухи, что у Лагхи есть еще какой‑то особый двуручный меч. Будем надеяться, что ни «облачного» клинка, ни пресловутого двуручника тебе таскать с собой не придется. Но на крайний случай мы покажем тебе, как надеваются обычные ножны двуручного меча. А «облачный» меч носится так же, как и обычный офицерский, так что его ты сможешь опробовать на этом, – Зверда ткнула в кожаные ножны.
«Эка невидаль!» – подумал Лараф, но промолчал.
– А теперь надевай салонный меч, – приказала Зверда.
Лараф взял ножны. Вместо двух пар привычных ремней с пряжками к ножнам были прикреплены аж четыре пары, причем пряжка была положена только одной. Лараф покрутил их так и этак, вроде бы сообразил что к чему, завязал одну пару ремней на плече, другую застегнул на поясе, но еще две пары оказались настолько коротки, что свести их на груди, как он рассчитывал, оказалось невозможно.
– А ведь средний столичный вельможа куда толще, – без тени улыбки покачала головой Зверда.
Лараф виновато втянул голову в плечи, ожидая, что сейчас на него обрушится очередная медвежья затрещина, ввергающая в беспамятство. Пожалуй, он даже надеялся на это.
Но не тут‑то было. Зверда молча наблюдала за ним. Пришлось совлечь с себя модную незграбную сбрую и начать все с начала.
Баронесса вздохнула.
– Так и быть, подсказываю. Яблоко салонного меча должно находиться справа на уровне подмышек. Если это не наведет тебя на добрую мысль, можешь считать, что твой эрхагноррат закончен.
– И что тогда? – окрысился Лараф.
– Пойдешь пешком домой. Скажешь отцу, что передумал.
Тут только Лараф сообразил, что понятия не имеет, на каких основаниях, с точки зрения отца и людей из крепости, он потащился с чужеземцами в столицу.
– А что, кстати, вы сказали отцу?
– Мы? Да почти ничего, – Зверда лукаво прищурилась. – Сказали, что полностью одобряем твое намерение и что действительно поможем тебе попасть на прием к княгине. Еще сказали, что с нами ты будешь в полной безопасности.
– А какое у меня было намерение?
– Не «какое у меня было», а «каково было мое намерение». Привыкай. Гнорр, в отличие от тебя, владеет варанским так, что позавидовал бы и сам Шет окс Лагин. А отцу ты сказал, что подружился с нами во время поездки к могиле барона Санкута. Что мы раскрыли тебе цель нашего визита в Варан. И что под эту дудку можно раскрутить княгиню на такие заказы, какие в другие времена не могли и присниться. Дескать, сейчас ко двору слетаются подрядчики армии и флота со всего Варана и каждый будет доказывать полезность своего товара. Начнут, например, нахваливать достоинства зажигательных смесей для «огневержцев». А вам это как раз невыгодно, потому что «огневержцев» в Варане переизбыток. Другие будут уверять, что в современной осадной войне все решают хорошие землеройные и скалобойные машины, а их делают в Афнагеме. И куча денег вновь пролетит мимо вашей семьи. В общем, можешь утешиться тем, что врать тебе не пришлось. Все это правда – насчет ваших интересов. И, кстати, когда ты попадешь в тело гнорра, то действительно сможешь помочь не только нам, но и своему папаше. Я смотрю, этот довод тебя не вдохновил, – Зверда полоснула Ларафа серпом ироничной ухмылки.
Не вполне заслуженно. Отца Лараф все‑таки уважал, да и за семью радел, но как‑то это было все… не ко времени.
– Понятно, – кивнул кандидат в гнорры и с глубочайшей, проникновенной вдумчивостью уставился на перевязь салонного меча.
– А‑а, понятно! – воскликнул он снова – через четверть часа.
Но продемонстрировать сообразительность Ларафу помешали.
– Тихо, – Шоша предостерегающе вскинул ладонь.
Телохранители, сидевшие на поваленном дереве вокруг костра, вскочили и схватились за рукояти мечей.
Зверда хвататься за оружие не спешила. Она застыла, словно элтер, в той позе, в которой ее застало предостережение Шоши. И только ее ноздри чутко раздувались, втягивая воздух.
Лараф был не настолько глуп, чтобы лезть с расспросами. Но и не настолько умен, чтобы замереть, как прочие. Вместо этого он потянул из ножен меч, который, по словам Зверды, принадлежал варанскому морскому офицеру.
– Замри, – шепнула Зверда, но было уже поздно.
Бесшумен и быстр, ворон по имени Пилин обрушился на Ларафа из поднебесья.
Ларафу показалось, что его голова разбита вдребезги. Он заорал не своим голосом и покатился по земле. Зверда взмахнула мечом, но ворон уже взмыл ввысь, выбирая подходящий момент для следующего удара.
Когда Зверда и Шоша напряженно следили за вороном, на просеке показались всадники.
Левая половина лица Ларафа была залита кровью, но один глаз видел, хотя и не лучшим образом.
Всадников было по меньшей мере десять. На каждом – шлем с забралом, полностью скрывающим лицо, и грязно‑белый плащ‑пелерина, не позволявший разглядеть детали одежды.
Большая часть всадников была вооружена луками. Двое – длинными пиками. В руках предводителя жужжал какой‑то предмет, похожий на змееживой бич. Однако Лараф подозревал, что это все‑таки другой вид оружия, какой именно – он определить не брался.
С обеих сторон не было произнесено ни слова.
Нападающие остановились в тридцати шагах от повозки и залпом выпустили стрелы. Перезарядили луки, снова выстрелили, перезарядили луки…
Телохранители выказали своим хозяевам абсолютную фальмскую преданность. Если б не они, Шоша сразу получил бы по меньшей мере две стрелы. Досталось бы и Зверде.
Воины Маш‑Магарта заслонили их своей грудью, причем для двоих этот подвиг оказался последним. Зверда, Шоша и еще трое телохранителей, чьи нагрудники оказались покрепче, спрятались за цельнодеревянными колесами повозки.
Одна за другой вокруг них упали несколько лошадей – точь‑в‑точь глиняные куклы с перебитыми ногами. Застрелены они были с филигранной меткостью: стрелы входили точно в центр глаза либо в жизненное средостение на шее.
Условно неизвестные убийцы («условно» – поскольку никто не сомневался, что на них напали офицеры Свода) не спешили заключать кого‑либо под стражу. Напротив, было похоже, что ими получен приказ уничтожать все живое, связанное с фальмским посольством.
Прежде, чем Лараф закатился под повозку, Пилин достал его своим клювом еще раз – в ключицу. Вышло едва ли не больнее, чем в первый раз.
Шоша и Зверда быстро перекинулись фразами. Лараф успел отметить про себя, что это даже не харренский, а какой‑то совершенно незнакомый язык.
Сильная рука Шоши выдернула его из‑под повозки. Туда, где только что лежал Лараф, впорхнула стайка стрел.
– Не думала, что ваш гнорр такая подлая тварь, – прошипела Зверда над ухом Ларафа.
Баронесса была готова расплакаться от бессилия.
В таком омерзительном положении она еще не бывала. Неудачная охота на Вэль‑Виру блекла по сравнению с этим откровенным расстрелом.
Чувствовалось, что против посольства выслали опытных, натасканных стрелков, вообще не намеренных вступать с ними в рукопашный бой. А она, Зверда, не могла даже принять свой боевой облик, ибо существовала опасность, что нескольким нападающим удастся удрать от нее верхом и донести гнорру о встрече с оборотнем.
Последнее было бы полным провалом посольства. Даже алчный Совет Шестидесяти переменил бы свое мнение о союзе с Маш‑Магартом. В самом деле: идти войной против барона Вэль‑Виры под предлогом того, что последний – оборотень, но при этом выступать в союзе с другими оборотнями! Поход против нечисти в глазах военных и Свода обернулся бы предприятием во славу такой же точно нечисти.
Может, с точки зрения харренской или тернаунской политики это было бы не столь уж важно, но для Варана с его многовековыми устоями и неколебимыми предрассудками – чересчур смело. Такого союза многие не поймут. Собственная же Опора Единства не поймет.
Эту цепочку рассуждений Зверда, как умная женщина и как гэвенг, прогнала в темпе Раздавленного Времени еще до того, как ворон нанес Ларафу второй удар. («Странно только, почему нас не перебили возле Старого Ордоса. Ведь среди нападающих наверняка есть те же самые офицеры, которые таскались за нами по уезду в открытую!»)
В то время как лучники держали под обстрелом повозку, трое всадников – предводитель и двое с пиками – отделились от отряда и на рысях начали сближаться с посольством.
Спасения не было. Выбивая комья из подтаявшей земли, завалилась набок последняя лошадь. Предсмертный удар копыта достал начальника охраны. Он покачнулся, на мгновение открылся для лучников, тут же получил стрелу и упал замертво.
Зверде стало окончательно ясно, что обстоятельства не оставили им с Шошей выбора.
– Барон, вы готовы к трансформации? – спросила она на наречии ледовооких.
– Но мы не можем себе этого позволить, – вздернул брови Шоша. – Вы пытались вызвать окрестных зверей?
– Да. Они не слышат меня.
– Как и следовало ожидать.
– Важно другое: я только что заключила, что терять нам нечего. В Варане все делается с ведома гнорра. Покушаются на нас по его приказу. Если так – какая разница, узнает гнорр о нашей истинной природе или нет?
– Шилолова кровь! Я должен был сообразить сразу!
– Я тоже. Но у нас нет времени на правильную трансформацию. Значит…
– Да!
– Шоша, я люблю вас. Но вы должны знать, что я была с Лагхой.
– Экое преступление. А вы должны знать, что я был с Фертимной, Лотмой и Анагелой.
– Фертимна, Лотма – можно понять. Но кто такая Анагела?
– Сводная сестра нашего кретина, – барон показал глазами на Ларафа.
– Хороший вкус. Но когда вы успели?
– Оставим до поры. Пусть эта загадка придаст вам сил в бою. Я поведаю вам ее после и если. Гамэри!
– Гамэри!
Разговор прошел с такой скоростью, что слился для уха Ларафа в несколько немузыкальных хрипов, причем ему показалось, что Шоша и Зверда говорят одновременно, не слушая друг друга.
Барон и баронесса выскочили с разных сторон повозки. До тройки всадников с белым оружием было уже совсем недалеко. Лучники только этого и ждали. Однако они не рассчитывали, что целей будет две.
Все стрелы достались Зверде. Некоторые она смогла отвести взмахом своих мечей, две отскочили от железных наперсников, но еще две, одна за другой, пробили ей горло.
Зверда упала на колени, захлебываясь кровью.
Оставшиеся в живых телохранители молниеносно сориентировались и бросились в бой вслед за хозяевами.
Чувства Ларафа вместо того, чтобы по‑книжному «обостриться до предела», просто‑напросто исчезли, как будто их и не было никогда. Он сомнамбулически потянул из‑за пояса «Семь Стоп Ледовоокого».
Когда Пилин обрушился на чернокнижника в третий раз, чтобы полакомиться его правым глазом, Лараф будто нечаянно склонил голову набок.
Старая боевая птица, не ожидавшая такой подлости, воткнулась клювом в колесо за спиной своего врага. Сильные когти, взметнувшись в поисках опоры, впились Ларафу в грудь. Клюв ворона освободился от раздавшихся волокон древесины, голова птицы отошла назад, приуготовляя следующий удар.
И тогда Лараф проделал одно из самых нелепых с виду движений, какие ему случалось совершать за всю жизнь. Его руки подбросили книгу вверх, одновременно приоткрывая, а затем захлопнули ее вновь, но уже на голове Пилина.
Книга на мгновение словно обратилась жабьей пастью, которая должна была охватить голову птицы. Но вместо того, чтобы именно охватить, то есть остаться в приоткрытом положении, книга захлопнулась полностью, как будто голова Пилина была вырезана из листа бумаги и не имела объема.
В хорошего друга, как известно, закладки не пихают. Обычно это заканчивается плачевно для дружбы. Но иногда – для закладок.
Лараф опустил книгу на колени. Безголовая тушка животного‑семь завалилась набок.
Лараф плохо чувствовал время и, к своему счастью, почти совсем не чувствовал боли, хотя сидел в нестынущей из‑за новых поступлений луже собственной крови.
Лараф мысленно произнес «квадрат освобождения смысла» и вновь раскрыл книгу. Слизнул одним всеохватным взглядом содержимое.
Желтый Раздел. Ни одного слова на харренском наречии. Узорочья, лишенные всякого смысла. Пара значков той, второй письменности.
В центре правой страницы – рисунок. Переплетенные пальцы двух рук. Двух правых рук. Одна ладонь покрывает другую. Указательный палец верхней ладони заведен под указательный палец нижней, средний палец – под средний нижней и так далее, соответственно. Большой палец верхней обвит вокруг большого пальца нижней.
У основания верхней ладони был изображен стоящий человек. У основания нижней – лежащий.
В центре другой страницы – контурное изображение растопыренной руки в натуральную величину. Левой руки. Лараф вложил свою ладонь в контур. Ладонь подошла неплохо, только его большой палец оказался потолще и покороче.
Лараф слышал крики, гудение, басовитое жужжание, доносившиеся из‑за повозки. Ревел Шоша. Почти по‑человечьи кричала раненая лошадь.
Что эти звуки значат – Лараф не задумывался. И только на мгновение он сосредоточился, чтобы понять смысла рисунка с двумя правыми ладонями.
Лараф перевел взгляд на тело начальника охраны посольства.
Голова его была свернута набок, как будто он прислушивался к чему‑то, происходившему под землей. Изо рта торчал прокушенный от боли язык. Красная дорожка бежала от ноздри к земле. Еще одна вела от виска, пробитого стрелой, к подбородку. Правая, подвернутая под живот кисть, продолжалась вдавленным в кровавую грязь мечом. Вот она – вторая правая рука.
Не думая над тем, что может получить стрелу в висок, Лараф наклонился вперед, дотянулся до руки телохранителя и потянул ее на себя. Разжал пальцы, вытащил меч, попытался пристроить свою ладонь поверх ладони мертвеца так, как было изображено на рисунке.
Гибкая и разболтанная, как суставчатый ореховый прут рука телохранителя вывернулась и вернулась на землю. Лараф повторил опыт.
В его поле зрения оказались конские копыта. Лараф поднял глаза. Это был всадник, вооруженный пикой. Наконечник ее был ржаво‑красного цвета. Однако смотрела пика вверх, а не в грудь чернокнижнику, как следовало ожидать.
Всадник поднял забрало и Лараф узнал его. Человек из крепости, любовник Анагелы.
– Здравствуй, благородный Лараф окс Гашалла. Насколько я могу судить, это та самая волшебная книга. Верно?
Лараф не упоминал о книге, когда шантажировал сестру. Значит, Анагеле все‑таки хватило духу рассказать своему любовнику о том, что ее братец проявил подозрительную осведомленность в их ночных свиданиях. Похоже, правда, уже после их отъезда из Казенного Посада.
А офицеру Свода, который использовал, видимо, какую‑то усыпляющую магию, не составило труда догадаться, что противостоять подобной магии и тем более предпринимать прогулки по дому, оставаясь незамеченным, может только другой чернокнижник.
– Верно, – кивнул Лараф, не сводя глаз с офицера.
– Приготовься к смерти. Анагела обещала, что фиалки на твоей могиле всегда будут черными.
Офицер смотрел на Ларафа так, словно собирался раздавить паука‑сенокосца.
И тут его взгляд упал на черную тушку ворона. Тщательно выпестованная на Высших Циклах маска абсолютного превосходства расползлась, как подмоченная бумага. «Пилин мертв?» – спросили глаза офицера.
Однако он сразу же пришел в себя. Ничего не сказав вслух, офицер перевел пику в боевое положение и отвел ее для последнего удара.
Левая рука Ларафа по‑прежнему лежала на книге. Он поднял правую, сплетенную с ладонью мертвеца, словно надеялся защититься от удара.
«Сказать бы еще что‑нибудь…»
Офицер улыбнулся уголком рта.
Горячая сила вырвалась из книги, поднялась по левой руке Ларафа, ударила в сердце, перебросилась в правую руку и соединилась с волной холодной, безмолвной мощи, собранной покойником с поверхности земли.
Пика рыскнула в руках изумленного офицера в сторону, отклоняясь от пути к сердцу Ларафа. Она вошла в центр ладони покойника и спустя мгновение ее древко разошлось по всей длине на несколько узких сколов.
Наконечник продержался чуть дольше, но стоило только оторопевшему любовнику Анагелы подать расползающееся древко на себя, как он тоже распался с тихим хрустом, словно был сделан не из железа, и из пористого гипса.
Офицер отшвырнул бесполезную пику. Но вместо того, чтобы извлечь меч и добить по‑прежнему перепуганного Ларафа, он суетливо и неловко, с третьей попытки захлопнул забрало, повернул коня и помчался вглубь просеки.
Строй звуков за спиной Ларафа резко изменился. Послышался – впервые за все время – честный звон белого оружия. Кто‑то надсадно и властно заорал: «Прекратить, именем Князя и Истины! Оружие на землю! Стоять!»
Другой, не менее властный голос, ответил: «Именем Князя и Истины, покажи Секиру! Быстро, тебе говорю! Опора, звание, имя начальника!?»
В ответ раздалось что‑то вроде смешка и тоном ниже, но, как ни странно, еще уверенней: «Да это вы, Гев? А ну пшли вон отсюда! Вон отсюда со всем вашим маскарадом!»
«Шилолова кровь… Пар‑арценц!?» – голос был полон изумления.
Диалог развития не получил. Вновь защелкали тетивы и зазвенела сталь мечей.
Мимо Ларафа вслед за сообразительным любовником Анагелы промчались еще двое. Потом блеснула вспышка – настолько яркая даже в свете дня, что на землю вмиг откинулись четкие тени. Кто‑то заорал так заливисто и страшно, будто у него живьем вырезали кишки.
Результаты следующей вспышки Лараф увидел воочию. Однолинейная, без ответвлений молния ударила в спину скачущему прочь всаднику и разорвала его на куски.
Ошалевшая, залитая кипящей кровью лошадь шарахнулась из стороны в сторону, затрясла головой и остановилась. Что делать без седока она, похоже, просто не знала.
Лараф сообразил, что пытаться убежать от монстра, мечущего молнии на сто шагов – совершеннейшее безумие. Да и продолжить волхвование он не рискнул. Лараф сообразил, что книгу, наоборот, пора прятать. И еще: навстречу спасителям надо выйти самому. Не дожидаясь, пока они разыщут его здесь, среди кучи трупов и, главное, среди нескольких предметов со следами очевидно сверхъестественных воздействий.
Лараф глубоко вздохнул, поднялся с земли и, стараясь выглядеть как можно более несчастным (что было не сложно), заковылял, чтобы встретить сиротскими объятиями загадочного «пар‑арценца».
Лараф даже успел уговорить себя, что все к лучшему, и если крепко повезет – следующую ночь он проведет уже в Пиннарине. Но не в качестве кандидата в гнорры и даже не в роли экспериментирующего чернокнижника. А просто младшим отпрыском семейства потомственных предпринимателей во славу Князя и Истины. Разумеется, из‑за гибели баронов велиа Маш‑Магарт никакой войны не будет, но, по крайней мере, он сможет наконец…
Спасителей было всего трое, и все трое успели спешиться. Поле боя со всей очевидностью осталось за ними и выглядело более чем эффектно.
Все нападающие погибли отнюдь не от колотых ран.
Двоих, казалось, распанахали тупой пилой. Эти лежали возле Шоши, напоминавшего морского ежа на вертеле: неподвижный черный клубок полушубка, истыканный стрелами и пригвожденный к земле пикой.
Еще двое были расчленены на несколько почти бессвязных дымящихся кусков. Этим, как понял Лараф, досталось колдовскими молниями. И, наконец, еще трое лучников были аккуратно обезглавлены.
А Зверду Лараф увидел совсем рядом с собой.
Баронесса стояла на коленях, но торс откинулся назад так, что затылок ее покоился на земле. Оставалось только подивиться ее гибкости. В горле Зверды и в выглянувшем из‑под задравшегося панциря голом животе торчали стрелы. Телохранители лежали рядом.
Спасители глядели на Ларафа без малейшей приязни. Их клинки, слегка изогнутые, небесно красивые клинки, не спешили возвращаться ножнам.
– Здравствуй, юноша из легенды, – сухо сказал самый старый из них, обладатель по‑крестьянски простых черт лица и высокого лба книгочея, диссонирующего с маленькими, близко посаженными глазами. – Если ты заготовил пару заклинаний, говори лучше сразу. Но если ты наконец прикроешь свой слюнявый рот и обратишь внимание на Солнечную Засеку, то может ума хватит и промолчать.
– Я не понимаю, о чем вы говорите. Меня зовут Лараф окс Гашалла. Я сын Имерта, хозяина Казенного Посада. Я поехал с посольством безо всякого злого умысла. Я ранен и хочу есть.
Вот только пустить слезу не получилось. Один глаз был залеплен густой кровью. А другой хоть и зудел нестерпимо, но был сух, как пустыня Легередан на излете осени.
Ларафу показалось, что его слова привели незнакомца с внешностью крестьянина‑книгочея в легкое замешательство. Он явно ожидал чего‑то другого. Совсем другого.
– Где книга? – спросил он бесцветным голосом.
– О чем вы говорите? Я не понимаю, – Лараф решил твердить свое до одури.
Пар‑арценц недовольно причмокнул и собирался что‑то сказать, но один из спутников опередил его:
– Милостивый гиазир, книга лежит на земле за повозкой.
«Но как он это узнал!!?» – ужаснулся Лараф.
Пар‑арценц помолчал, с отсутствующим видом глядя точно в глаза Ларафу, но в то же время – сквозь и за него. Затем он сказал:
– Я верю тебе. Но если мне что‑то не понравится – я испепелю тебя на месте. Сейчас я буду считать до двенадцати. На счет «семь» ты начнешь садиться на землю и, одновременно, заводить руки за голову. На счет «двенадцать» ты должен сидеть, ладони твои – лежать на затылке. Ты будешь нем и неподвижен. Один звук, одно движение – и ты мертв.
Лараф был согласен на что угодно, только бы клинок в руках пар‑арценца не разродился очередной молнией.
И только уже оказавшись на холодной земле и деревенея от своей вынужденной статуарности, он сообразил, что пар‑арценц его боится.
«Но если я представляю для него такую опасность, то что мешает ему сразу убить меня?» – над этим вопросом Лараф размышлял, пока пар‑арценц разбирал то, что назвал Солнечной Засекой.
Оказалось, пар‑арценц и его спутники во время разговора с Ларафом пребывали в центре магического круга приблизительно двадцати локтей в поперечнике. Круг этот был невидим до той поры, пока пар‑арценц не обмерил его шагами, совершая малозаметные и с точки зрения Ларафа бессистемные пассы левой рукой.
Когда пар‑арценц вернулся в исходную точку, Солнечная Засека проявилась на несколько мгновений. Ослепительный белый огонь, более всего похожий на раскаленный расплав стекла, ударил выше верхушек деревьев. После Засеки на земле осталась глубокая борозда с хрупкими комьями спекшегося суглинка.
Как только Засека исчезла, офицер, указавший, где лежит книга, оказался рядом с Ларафом и занес над его головой меч. А пар‑арценц вместе с другим офицером исчезли из поля зрения кандидата в гнорры, отправившись к повозке.
Лараф хотел было заговорить со своим стражем, готовым в любое мгновение стать палачом. Сказать ему что‑нибудь неимоверно жалостное. Но вовремя спохватился.
Если пар‑арценц и впрямь имеет основания опасаться Ларафа, то вряд ли он преувеличивал, когда сказал, что его убьют за любой звук. Кто знает – вдруг этот звук будет началом некоего крошечного заклинания, от которого все живое на тысячу саженей вокруг превратится в соляную пыль?
Снова Лараф был поставлен обстоятельствами в положение человека, который бессилен что‑либо предпринять и вынужден лишь терпеливо прислушиваться к происходящему за своей спиной.
А там долгое время не происходило ничего интересного. И только спустя пятнадцать коротких колоколов раздалась пара восклицаний пар‑арценца.
Потом – шагов слышно не было, не уловил Лараф и малейшего шевеления воздуха – сосредоточенное и злое лицо пар‑арценца нависло над ним, глаза сверкнули расплавленным серебром, губы выплюнули:
– Когда ты нашел книгу, что в ней было?
Лараф думал было завести старую песню «ничего‑не‑видел‑ничего‑не‑знаю». Однако, балансируя на грани обморока, он понял, что врать не получится: пар‑арценц уже по эту сторону зеркала, именуемого сознанием.
– Слова и рисунки.
– Что ты видишь сейчас? – часть обзора Ларафу теперь застила его подруга, раскрытая на Зеленом Разделе.
– Слова и рисунки.
– Каков цвет страниц?
– Зеленый.
Книга исчезла, прошелестела страницами, снова возникла. Красный Раздел.
– Каков цвет страниц?
– Красный.
– Как называется книга?
– «Семь Стоп Ледовоокого».
Молчание.
– Ты читал книгу?
– Да.
– Ты читал всю книгу?
– Нет.
– На каком языке написана книга?
– Не знаю.
– Сколько языков в книге?
– Два.
– В книге есть записи на варанском языке?
– Нет.
– В книге есть записи на харренском языке?
– Да.
Воля Ларафа сейчас была раздавлена пар‑арценцем. Солгать он не мог. Не потому, что не хотел или боялся, а по той же причине, по какой не может ходить человек, прикрученный ногами к потолку. Это было принципиально невозможно.
Но думать независимо от своих ответов Лараф мог. Точно так же, как может думать человек, прикрученный ногами к потолку. И единственная незамысловатая, зато верная мысль, успевшая посетить Ларафа, была такой: «Книга не открылась пар‑арценцу.»
– Ты использовал магию книги?
– Да.
– Сколько раз?
– Не знаю.
Это тоже было правдой.
Похоже, пар‑арценц устал. Оно и не мудрено: даже пар‑арценцу тяжело не спать трое суток, уходя от охотников и в свою очередь настигая дичь, а потом с ходу выдержать бой со своими коллегами, злоупотребляя при этом мощью «облачного» клинка.
Лараф почувствовал, что чужое присутствие в его сознании исчезло. Сразу же заболела голова. Зато теперь это вновь была его собственная, суверенная голова.
– Мне все равно, обрадует это тебя или опечалит, но ты будешь жить. Более того, можешь считать, что ты принят на службу в Свод Равновесия. Звания у тебя не будет, но жизнь я тебе могу обещать такую, которой позавидует большинство аррумов. Можешь встать.
Лараф настолько обессилел – не столько телом, сколько душой – что поднимать его на ноги пришлось тому офицеру, который держал над ним меч.
– Кто были эти люди? – спросил Лараф, указывая на трупы лучников.
Не настолько ему было это интересно, насколько показалось уместным в очередной раз продемонстрировать свою наивность.
– Это? В основном – рах‑саванны Опоры Вещей, – с ненаигранной небрежностью сказал пар‑арценц. – Еще трое – из Опоры Безгласых Тварей, если это тебе о чем‑то говорит. Они, кстати, искали не только вас, но и меня. Но все к лучшему. Охотники мертвы, звери мертвы, а мы живы.
Лараф сообразил, что под «зверями» пар‑арценц разумеет барона и баронессу. Но откуда он‑то знает?
С того момента, как остановилось человеческое сердце Зверды, прошло двадцать семь с половиной коротких колоколов.
За это время никто не воспользовался возможностью уничтожить ее гэвенг‑сердце. А теперь уже было поздно.
На правильную трансформацию не было времени.
Ни ее отец, ни Шоша, ни Вэль‑Вира, ни Аллерт велиа Семельвенк, к ее огромному облегчению, не могли видеть эту омерзительную, глубоко непристойную картину – трансформацию взрывную, неряшливую и торопливую.
Солдат, застигнутый внезапным появлением грютской конницы на пороге нужника со спущенными штанами – и тот чувствует себя комфортнее, чем гэвенг, претерпевающий взрывную трансформацию на глазах у людей.
Кожа Зверды вскипела крупными волдырями. Земля вокруг ее тела окуталась желтовато‑белым дымом, словно бы горела копна мокрого сена.
Волна тяжелого смрада ударила в ноздри Ларафу, пар‑арценцу и его людям.
Одежда баронессы лопнула по всем швам, сапоги треснули под напором длинных серповидных когтей.
Приученный не проявлять излишне раздумчивой щепетильности пар‑арценц резким ударом по раненой ключице поверг Ларафа на колени.
Пальцы левой руки пар‑арценца впились в шею чернокнижника. Лараф почувствовал, как пиявит его проклятый колдун во имя Князя и Истины.
«Облачный» клинок, вознесенный над головой пар‑арценца в «стойке скорпиона», побежал сочными малиновыми сполохами.
Оба аррума, доверив столь ответственные действия своему опытному начальнику, благоразумно спрятались за его спиной. В таком серьезном деле они все равно ничем помочь не могли.
Но испепелить нарождающегося монстра пар‑арценц не успел. Его лошадь, до сего момента благопристойно мявшаяся в сторонке, заржала, поднялась на дыбы, сделала несколько бессмысленных па и, на первый взгляд по‑прежнему слепо и бессмысленно, сбила пар‑арценца с ног. Вслед за ним растянулся на земле и Лараф.
Когда пар‑арценц поднялся, чудовище уже приближалось. Медведицу из своего ночного кошмара в Казенном Посаде Лараф узнал с трудом.
Две недоразвитых лишних конечности болтались у нее на шее омерзительными розоватыми отростками. Вместо шикарной гривы затылок и виски монстра украшало темно‑синее пламя – не то и в самом деле огонь, не то множество узких длинных перьев, гудящих и ожесточенно бьющихся, словно бы каждое из них являлось независимым живым существом.
Морда зверя была удлинена вдвое по сравнению с теми пропорциями, которые запомнились Ларафу. Теперь Зверда (если только это была она) и вовсе походила на щуку. Сходство с хищной рыбой усиливали два почти непроницаемо черных зрака, которые пучились совершенно не по‑медвежьи.
И, наконец, одежда баронессы не растворилась бесследно в ее плоти, как это произошло со многими пудами земли и воздуха, а вросла в нее уродливыми рыжими, коричневыми и черными опухолями.
Сравнительно удачно включились в новую гэвенг‑форму только сапоги: их голенища обхватили задние лапы «медведицы» отдаленным подобием кожаных поножей или «срамных панталонов», модных в некоторых публичных домах Юга.
Возможно, пар‑арценц и его аррумы продолжили бы борьбу. Но в этот момент с тошнотворным сиплым хрипом закуталось в желтый дым тело Шоши. Воплощения барона пар‑арценц и его аррумы решили не дожидаться.
Кое‑как забравшись в седла, они помчались прочь еще быстрей, чем незадолго до этого – самонадеянные убийцы Шоши и Зверды.
За истекший день у Ларафа накопилось впечатлений немногим меньше, чем за всю предыдущую жизнь.
Поэтому он уже относительно спокойно – насколько это вообще было возможно – воспринял две очередных новости.
Во‑первых, «Семь Стоп Ледовоокого» пар‑арценц умудрился в спешке обронить (или, как справедливо заподозрил Лараф, книга скорее «обронилась» сама).
И, во‑вторых, Зверда не проявила особого дружелюбия.
Похоже, она была голодна и не намерена признавать в Ларафе что‑либо, помимо некоторого количества свежего мяса. Единственное, что обнадеживало – новорожденное чудовище пока еще было чересчур неповоротливо.
Долго убегать от Зверды Лараф не мог – мешали хромота и усталость. Однако, орудуя одной здоровой рукой и одной здоровой ногой, он смог забраться на двадцать локтей вверх по ветвям ближайшего дуба. Там чернокнижник остался сидеть, ожидая, что Зверда вот‑вот последует за ним. Однако чудовище, пару раз ударив по стволу (оба раза Лараф только дивился крепости дубовой древесины), отправилось за более легким пропитанием.

3

Через час, когда количество трупов уполовинилось, в бароне и баронессе вновь проклюнулись ростки человеческого.
– А где этот хромой человечек? – прошамкало черепахообразное существо, утопающее в длинных черных космах – злокачественных образованиях, которые унаследовала гэвенг‑форма Шоши от баронского полушубка.
– Не знаю, – протяжно зевнула Зверда, заваливаясь набок. – Позовите его. Может, появится.
– Э‑э‑э‑э‑э‑о‑о‑о‑о‑о‑у‑у‑у‑у!!! Челове‑э‑э‑э‑эк, ану выходи!
Рев был таким, что Лараф едва не упал с дерева.
– Тиш‑ше! – Зверда вскочила на все лапы. – Вы с ума сошли! Тут до тракта всего ничего, полторы тысячи шагов. К тому же, он вашего кошмарного выговора не поймет. Вы сейчас еще неважно соображаете, поэтому напоминаю: наш друг свободно владеет только родным варанским языком.
Шоша пробормотал что‑то тоненьким, присвистывающим голоском, который совершенно не вязался с ревом, который только что исторгла его громоздкая туша. Лараф набрался храбрости и громко спросил:
– Госпожа Зверда, вы по‑прежнему намерены предложить мне эрхагноррат?
– А, вот ты где! Я и запамятовала… Спускайся на землю, трусливое существо, никто тебя не съест. Да никто и не собирался.
Последние слова Зверды являлись сомнительной полуправдой, которая была порождена утоленной плотоядностью.
– В этом не было уверенности, – проворчал Лараф и полез вниз.
Ему было уже все равно – съедят его, помилуют, сделают гнорром или выдадут Своду Равновесия. Он чувствовал, что околевает на проклятущем дереве. А книга, у которой он пытался справиться о дальнейших действиях, выдала лаконичный ответ «Отдохни» и вообще перестала открываться.
– Подходи, не бойся, – позвала Ларафа Зверда, вразвалку направляясь к повозке.
– Вы, барон, начинайте рыть большую яму, – добавила она, не поворачивая головы. – А то знаю я вас – пожрали и дрыхнуть.
– Я в вашем распоряжении, – кивнул дрожащий от холода чернокнижник, ковыляя вслед за Звердой.
Лараф дивился сам себе. В его голосе то и дело начали прорезаться нотки великосветской нагловатой вежливости. Неужели он и впрямь доверился бредням насчет того, что ему суждено стать гнорром?
– Мы остановились на надевании салонного меча. Жду демонстрации этой премудрости.
Вот так. Как будто не было мертвящего потока стрел, будто не швыряло бездыханную Зверду затылком на размоченную кровью землю и не трещали молнии загадочного пар‑арценца.
Лараф понимал, что спорить с баронессой бессмысленно. Он взял салонный меч и повязал его со всем мыслимым тщанием. Все четыре пары ремней сошлись, фальшивый драгоценный камень пришелся вровень с левой подмышкой.
Некоторое время Зверда молчала, посверкивая черными выпученными глазами.
– Верно. Это верно. В противном случае все‑таки пришлось бы тебя съесть.
Зверда не шутила.

4

Строго говоря, это была еще отнюдь не Большая Работа в точном смысле слова. Но наработался Лараф за троих. Шоша и Зверда тоже не ленились.
Лараф подыскал и снял с убитых телохранителей два полных комплекта одежды и доспехов. Как объяснила баронесса, когда они с бароном вновь примут человеческий облик, они окажутся совершенно нагими.
«Быть застигнутым и убитым без одежды – большой позор для нас», – серьезно заключила баронесса. Будто бы «не для нас», то есть для варанцев, например, быть убитым без одежды – большая честь.
Все человеческие тела, останки тел, белое оружие, луки, стрелы, седла и сбрую лошадей они стащили в яму, вырытую Шошей, забросали землей и уложили сверху два лошадиных трупа. Таким образом, на поверхности осталось около дюжины застреленных‑порубанных коняг, но ни одного человеческого тела или крупного подозрительного предмета.
Закапывать все лошадиные трупы было некогда. Да в этом и не было необходимости.
Целиком и полностью скрыть следы приключившейся резни они все равно не могли. Чересчур много было крови, выбитых зубов, шматков горелой плоти и других подобных мелких улик.
Поэтому дюжина огромных улик в виде расседланных мертвых окровавленных лошадей ничего не прибавляла к картине. Любой человек – не обязательно офицер Свода – сразу понял бы, что здесь произошло нечто пренеприятное.
Однако что именно? На выяснение этого гипотетическому прохожему‑проезжему потребовалось бы время. Зная обычную реакцию варанского селянина – а здесь, в стороне от тракта, ожидать больше было некого – можно было предположить, что он стремглав убежит прочь и скорее всего никому ничего не расскажет.
А если и расскажет… Одно дело – увидеть изуродованные трупы воинов, другое – лошадей, пусть и хороших, боевых, но без каких бы то ни было знаков собственника. Чьи они? Армии, Свода, неизвестного коннозаводчика, проезжего аристократа‑самодура? Зачем и кем они убиты?
Их расчет строился не на том, чтобы полностью спрятать грандиозное батальное полотно, а на том, чтобы замазать на нем основные детали, вырезать из холста лица людей и приметы убийств.
Зверда очень внимательно выслушала рассказ Ларафа. О встрече с хозяином Пилина, о его бегстве, о появлении пар‑арценца и двух его приспешников, о Солнечной Засеке и о том, как книга не открылась пар‑арценцу.
– Это пар‑арценц Опоры Писаний, – уверенно сказала она. – Я не знаю как его зовут, но я видела его несколько раз в Пиннарине. Однако я не понимаю, почему он перебил столько своих коллег.
– Как вы могли заметить, все офицеры‑лучники были из Опоры Вещей.
– Я вижу, барон, к вам наконец вернулась ясность сознания. Вот если бы вы еще смогли объяснить мне, что из этого следует…
Лараф помалкивал, сосредоточенно оттирая снегом левый глаз от запекшейся крови. Наконец‑то у него дошли до этого руки.
Помедлив, Зверда заключила:
– Есть только один разумный вывод: в Варане началась жестокая свара между партиями войны и мира. Если я не ошибаюсь, именно Опора Вещей выступает громче прочих, отговаривая Совет Шестидесяти от союза с нами. Похоже, они увидели, что словами ничего не добьются и решили просто перебить нас в укромном уголке, тем самым устранив главную причину любых прений. Нет послов – нет переговоров. Нет переговоров – нет союза с Фальмом. В Опоре Вещей верно рассудили, что когда у нас на Фальме узнают, как обходятся с послами в Варане, то следующее посольство отправят никак не раньше Дня Охарада.
– А Опора Писаний, значит, настолько жаждет войны, что готова перебить собственных коллег? И это уже после того, как увидела наши трупы? – насмешливо осведомился Шоша.
Лараф вздрогнул от душераздирающих скрежещущих звуков, раскатившихся по просеке. Смешливость в исполнении доисторической магдорнской черепахи могла бы вогнать в дрожь и самого гиазира гнорра.
– Слушай, не дрожи тут праздно, сделай милость, – бросила Зверда Ларафу. – Пойди и приведи в порядок повозку. Вытащи стрелы из колес и бортов. Замажь грязью кровь и отметины от наконечников. Упакуй как следует нашу одежду. И не смотри на меня, как галерный раб на боцмана. Если тебе повезет – с завтрашнего дня тебе будет прислуживать весь Варан. Уж потрудись на прощанье.
– Да, это загадка, – это Зверда адресовала уже Шоше. – Единственное, о чем можно судить с уверенностью – Свод Равновесия в действительности не является нерушимой монолитной пирамидой, какой он представлялся нашему взгляду из‑за моря. Опоры Свода ведут сложную игру. Но что меня по‑настоящему интересует и тревожит – это отношение гнорра к происходящему. На чьей он сейчас стороне? Отдавал ли он приказ Опоре Вещей убить нас или ее пар‑арценц действует на свой страх и риск?
– Считайте, что во всем виноват гнорр, – язвительно сказал Шоша, переходя на язык гэвенгов. – А чтобы ваша рука не дрогнула во время Большой Работы, замечу, что гнорр – явно маг Южного Начертания. И напомню, что именно Южные Начертатели искоренили ваш род.
– Почти искоренили, – спокойно поправила Зверда. – А вы наблюдательны. Я думала, вы заметите в Лагхе только Начертание Дионагганов и скудную местную традицию, так называемое Учение Двух Лагинов.
– Вовсе не обязательно совокупляться с человеком, чтобы раскрыть искусства человека. Кстати, вы решили, что делать с книгой?
– Ничего не делать. Своенравная пакость не открывается даже мне, внучке Санкута.
– Я знаю, с чем это связано. Не хотел вам говорить, но сейчас, кажется, самое подходящее время.
– Ну‑ну.
– Обещайте, что не попытаетесь перегрызть мне шею, баронесса.
– Обещаю. Все равно вы втянете ее под панцирь быстрее, чем я успею что‑либо предпринять в этой перекошенной форме.
– Хорошо. Вы помните, что рассказал вам отец о гибели деда?
– Конечно.
– На самом деле Санкут не был убит какими‑то неведомыми боевыми магами Свода во время штурма Ордоса.
– Мне тоже казалось это странным, – очень медленно сказала Зверда, не сводя глаз с Шоши. – Я недавно думала над тем, что это подозрительно: была у варанцев Полная Работа против гэвенгов, а потом потерялась.
– Вот именно. Не было у них во время Тридцатидневной войны никакой Полной Работы. Иначе, может, Ордос и по сей день стоял бы целехонек. Санкута приговорили гэвенги. Три моих двоюродных прадеда, круг родичей Аллерта и отец Вэль‑Виры.
«Вантэн? Вантэн‑гайам?» – отчетливо услышал Лараф. Это были единственные слова, которые он смог вычленить из общего нечленораздельного «йэйэйэй», которым представлялась для него беседа баронов Маш‑Магарт.
«Оум», – ответил Шоша и воцарилось молчание.
– Это еще удивительно, как за отцом и за мной сохранилось Северное Начертание, – с трудом выговорила оглушенная известием Зверда велиа Маш‑Магарт.

ГЛАВА 16. КОМПАС

«Нелеот – город пошляков.»
Сорго окс Вая

1

– Ну, что там в подземелье, гиазир Эгин? – донесся из угла комнаты любопытный шепот Есмара. – Призраки?
В комнате серело. Эгину вдруг стало окончательно ясно, что он провел в обществе развоплощенного гнорра всего лишь ночь. А не трое суток, как ему начало казаться.
– Это еще что такое? Ты почему не спишь? – неласково поинтересовался Эгин.
– Я уже выспался. Мне больше не хочется, – соврал Есмар.
– А мне хочется, – укоризненно сказал Эгин.
– Ну тогда извиняйте.
– Но только мне нельзя.
– Уезжаем?
– Ничего подобного. Мне нужно в город.
– Прямо сейчас?
– Прямо сейчас. Вот только прихвачу денег.
– Я с вами.
– А вот об этом не может быть и речи, – твердо сказал Эгин.
– Но когда я попросился с вами в Нелеот, вы тоже говорили, что об этом не может быть и речи! – глаза Есмара гневно блеснули в утренних сумерках.
– В тот раз я еще не подозревал, во что мы с тобой влипли.
– А теперь? Теперь вы подозреваете, во что?
– Теперь – да. Мы влипли в дерьмо. По самые кончики ушей. И разгребать это дерьмо руками нам придется еще не одну неделю.
– Мы должны его разгребать, чтобы помочь тому господину? Господину Лагхе?
Эгин, хоть и был уставшим и опустошенным, не смог удержаться от улыбки. В сущности, он очень точно обрисовал ситуацию. В ближайший день ему предстоит разгрести кучу дерьма величиной с город Нелеот. И все для того, чтобы достать из нее три пустячных ингредиента.
Эфемерную горстку волосиков младенца, родившегося в Нелеоте в день памятного варанского землетрясения.
Перо птицы Юп, про каковую птицу Эгин доподлинно знал только одно – последним ее видел, кажется, Эррихпа Древний.
И кусок голубой глины. Из которой потом предстоит ни много ни мало – самолично скамстролить чашу для ворожбы.
И все это нужно сделать до захода солнца. Поскольку между заходом солнца и восходом луны нужно будет заниматься гончарным делом, прочтением соответствующих Слов, ориентировкой на местности (а именно – в подвале, где проявлялся Лагха), а также возней с измененной водой из колодца.
И только когда все это будет исполнено – если все это когда‑нибудь вообще будет исполнено! – можно будет надеяться на то, что удастся определить направление, в котором ветры Силы понесут семя души Лагхи Коалары.
«Только человек, владеющий Раздавленным Временем, может справиться с таким множеством заданий в один день», – говорил по этому поводу сам Лагха Коалара, имея в виду Эгина.
Но слово «может» означает всего лишь гипотетическую возможность. В том, сможет ли он действительно найти все то, что нужно, Эгин был не уверен. Ведь, не исключено, в день землетрясения в Нелеоте не родилось вообще ни одного младенца.
Или, что еще хуже, при упоминании о птице Юп любой грамотей просто рассмеется тебе в лицо. А персона попроще – лавочник, например, может кликнуть городскую стражу, чтобы та отконвоировала Эгина в Чертог Одержимых Голодными Духами Глупости.

2

– Эй, милейший, где здесь городская управа? – куртуазно улыбаясь, поинтересовался Эгин близ городских ворот.
– У нас такой нету.
Эгина впервые взяли сомнения относительно качества своего харренского произношения. Может он как‑то не так перевел или произнес?
– Ну хорошо, где у вас сидит главный сборщик налогов?
– В Суэддете он сидит, чтоб он… сто лет жил, – злобно процедил стражник.
– Ну хорошо, а где у вас сидит тот… ну, который переписывает всех, кто должен платить налоги?
– Ты напряги котелок. Я ж тебе сказал, харя твоя варанская, что в Суэддете. Там и переписывают, – страж явно начинал выходить из себя.
Пропустив мимо ушей «варанскую харю», Эгин решился задать еще один вопрос.
– Ну а где новорожденных у вас тут переписывают? Вот родился ребенок – и куда его несут?
– Никуда его не несут. На фиг тебе оно надо? Ты что, на сносях? – страж заржал, довольный своей шуткой.
Эгин отрицательно покачал головой.
Спорить было бесполезно. Надо сказать, что об устроении гражданской жизни в Харренском Союзе Эгин был куда как лучшего мнения. В его родном Варане даже в самом занюханном городишке был Учетный дом, изводивший по два пуда бумаги ежемесячно. Может быть стражник просто не в курсе дел?
Но когда этот же разговор с некоторыми расхождениями повторился еще дважды с двумя прохожими, Эгин понял, что его не разыгрывают. И решил, что нужно попробовать другую тактику.
– Послушай, мужик, дам тебе золотой если укажешь, в каком доме девять дней назад родился ребенок.
– А зачем тебе? Да ты колдун никак?
«У! Грамотные!» – мысленно возопил Эгин. Это был уже восьмой мужчина, задавший такой вопрос в ответ на его деловое предложение. Предыдущие семь ушли после того, как Эгин дал отрицательный ответ. С колдунами жители Нелеота, судя по всему, были на короткой ноге, с другими же и разговаривать не желали.
– Да, я колдун. Мне для лекарства. Хотел волосики попросить.
– Да кто тебе даст!
– Я заплачу родителям ребенка.
– А хорошо платишь?
– Укажешь ребенка – узнаешь сам.
Эгин придирчиво рассматривал своего собеседника. Мужичок как мужичок. Латанная овчинка, обувь из прессованного войлока, лицо в красных прожилках. От тулупа пахнет известкой и дубильным раствором. Кожевенник? По виду – кожевенник, но только засидевшийся в подмастерьях.
– А не обманешь? – спросил недоверчиво кожевенник.
– Боишься – так и скажи.
– Не боюсь. Деньга сама в руки бежит. Эх, пошли!
С полчаса они пробирались сквозь заледенелые нелеотские трущобы. Дважды его проводник поскальзывался о замерзшие на брусчатке помои и падал. Нарочито охая, он поднимался и вел Эгина дальше, переулок за переулком.
То и дело Эгин, на учете у которого была каждая секунда, переспрашивал долго ли еще идти. «Успеем», – равнодушно отвечал проводник.
Наконец, они оказались на месте. Холодные смрадные сени. Немилосердно раздавшаяся в ширину баба, за юбку которой цеплялись трое ребят мал мала меньше.
– А вот и наша малюточка! В аккурат девять дней назад моя кума принесла, – сказал кожевенник, указывая на карапуза, который лихо ползал по заплеванному глиняному полу в нестиранной рубашонке.
Воздух ломился от запахов, среди которых преобладали испарения мочи и кислые ароматы известки.
– Ути‑люти‑путичка, – старательно сюсюкая, кожевенник подхватил ребенка на руки и знаком приказал бабе убраться вон.
Та сделала вид, что убралась. Но ее страдальческие карие глаза тайком посматривали на Эгина из‑за занавески.
– Ну, милостивый гиазир, так сколько мы платим за волосики?
Эгин поглядел на кожевенника так, что у того начала непроизвольно дергаться щека. Он был очень зол. Он потерял почти час. А в результате нашел ребенка, которому никак не меньше года. Он, конечно, специалистом по грудным младенцам себя не считал. Но был абсолютно уверен в том, что девятидневные младенцы ползать по полу не умеют.
Эгин молча двинулся к выходу из лачуги.
– Эй, гиазир, вы куда? А уговор?
Эгин обернулся. Внезапно в нем проснулся аррум Опоры Вещей, личность раздражительная и жесткая.
– Вы что это? Слово – не воробей. Обещали золотом…
– Послушай, недоумок, я что – неясно объяснил? – перебил кожевенника Эгин. – Мне нужен ребенок, родившийся девять дней назад, – Эгин сказал эти слова с такой интонацией, что живот кожевенника сам собой раздулся. Несчастному казалось, что его просто надули раскаленным воздухом, он начал задыхаться и хватать губами воздух.
– Годовалый младенец мне не нужен, – медленно сказал Эгин, не отпуская кожевенника взглядом.
Небрежно уложив ребенка на кучу тряпья, тот бухнулся на колени и закашлялся так сильно, что Эгину к его неудовольствию пришлось признаться, что с отрицательным воздействием перестарался. Но и в этот раз раздражение взяло верх над жалостью.
«Будет ему наука, как дурачить чужеземцев», – сказал себе Эгин и затворил дверь. Как только он отвел взгляд, кожевенник перестал кашлять.
Когда Эгин был уже у выхода из переулка на крыльцо дома кожевенника выскочила та самая баба и закричала ему вослед.
– Милостивый гиазир! Милостивый гиазир! Я знаю, где то, что вам нужно! Все без обмана, гиазир!
У Эгина не оставалось другого выхода кроме как поверить на слово. И он снова пошел по узеньким переулкам, на сей раз – вслед за бабой в деревянных башмаках. Ленивое зимнее солнце неумолимо ползло по небу. День клонился к полудню.
На этот раз дом был побогаче и располагался, насколько мог судить Эгин, гораздо дальше от реки. В случае Нелеота это свидетельствовало об относительной фешенебельности района.
На сей раз Эгин решил не оставлять лазеек для надувательства.
– Спрашиваю в последний раз. Когда именно родился этот ребенок? – Эгин впился глазами в глаза женщины, намереваясь продемонстрировать серьезность своих намерений, а заодно с целью распознать искорки лжи в глазах своей помощницы.
– Девять дней назад. Клянусь своим левым глазом, – заверила женщина, но искорки в поставленном на кон глазу так и не появились.
– Почему ты не сказала этого сразу, тогда… в твоем доме?
– Я не была уверена.
– А почему ты сейчас уверена?
– Я посчитала.
– Что ты посчитала? Дни?
– Ну да… Сегодня это раз… вчера это два, – начала женщина, медленно загибая пальцы – большой, указательный, средний…
– Тогда понятно. Чей это младенец?
– Госпожи Меа. За мной посылали помогать ей при родах.
– Ты помогала?
– Да… было очень страшно… снег валил, земля тряслась…
– Земля тряслась? – в надежде переспросил Эгин.
– Ну да… так, не сильно… но у госпожи Меа обереги на стене так и качались – туды‑сюды, туды‑сюды.
Эгин вздохнул с облегчением. «Эта, кажется, не врет», – заключил он и вручил бабе золотой, который та с простодушием, свойственным беднякам, которым никогда и ничего не достается даром, облобызала и спрятала за щеку.
Еще битый час он уламывал госпожу Меа продать ему прядь волосиков ее мальчика.
К счастью, хотя госпожа Меа и оказалась не такой бедной, как жена кожевенника, но суммы в десять золотых оказалось достаточным, чтобы сломить и ее представления о должном и недолжном.
И на то, чтобы избавиться от страха перед порчей, которая может быть наведена на младенца при посредстве этих волос. «На два золотых я куплю ему лучших охранительных амулетов» – постановила рачительная мамаша.
За десять золотых госпожа Меа разрешила Эгину аккуратно остричь крохотную головку своего спящего сына.
Эгин действовал столь бережно, что ребенок даже не проснулся. А когда волосики, весом с паутинку были положены в сарнод, в дело вмешался муж госпожи Меа.
И тогда Эгину пришлось достать из ножен меч. Разумеется, в целях подкрепления могущества десяти золотых. Ибо известно, что десять золотых при поддержке «облачного» клинка значат больше, чем просто десять золотых.
Так или иначе, к полудню один из ингредиентов чудесного компаса был раздобыт.

3

Дом аптекаря Эгин также нашел не без труда. «Духи. Лекарства. Притирания», – гласила вывеска над крыльцом.
Интуиция подсказывала Эгину, что начинать поиски нужно именно с таких заведений. Поскольку других вариантов, кажется, не было. Не в мясную же лавку идти!
– Мне нужно перо птицы Юп, – без обиняков начал Эгин, с интересом разглядывая морщинистое лицо аптекаря‑карлика, который сидел за прилавком.
Морщин было так много, что лицо было похоже на печеное яблоко. «Небось при этом притираниями от морщин приторговывает!» – усмехнулся Эгин.
– Вам для себя или в подарок? – серьезно спросил карлик.
«Хвала Шилолу хоть не рассмеялся в ответ!» – отметил Эгин, представляя себе рожу пиннаринского аптекаря после подобного вопроса. Небось тут же кликнет ученика, чтобы бежал стучать в Опору Вещей.
– Разве это имеет значение – для кого это перо?
– Имеет, – важно кивнул карлик. – Если в подарок, то я вам сейчас принесу. А если для себя – то у меня такой редкости нет.
– Интересная схема, – вздернул бровь Эгин. – Только не пойму, как она работает.
– Это просто, варанец. Перья птицы Юп обычно желают иметь у себя на туалетном столике взбалмошные стареющие дамы. Считается, что если обмахивать ими щеки, то на них дольше держится румянец. Но обычно никто не доверяет такую важную вещь, как румянец, такому ненадежному средству, как птичье перо. Поэтому все пользуются румянами. А уж потом – обмахивают пером. Поэтому я торгую этими перьями без всякого риска и не без прибыли. Мой правнук раскрашивает лебединые перья охрой и пурпуром. Едва ли тебе подойдет такое перо.
– Благодарю тебя за откровенность, – сказал Эгин. – Но все‑таки, как ты определил, что мне нужно именно настоящее?
– Ты не похож на стареющую дамочку, – карлик тихо засмеялся, его смех походил на игру ветра с пригоршней сухих листьев. – И с румянцем у тебя все в порядке.
Эгин улыбнулся.
– Но главное, у тебя даже сквозь куртку просвечивает след от Внутренней Секиры. Таких, как твои друзья, не обманешь при помощи охры и пурпура.
– Я больше не человек Свода, – позволил себе откровенность Эгин.
– Это я вижу. Но, согласись, ведь это не значит, что ты купишь у меня крашенное лебединое перо, если я совру тебе.
Глаза карлика приветливо сияли.
Эгин был поражен. Интересные дела! Ну и глазастые аптекари в этом странном Нелеоте. Шутка ли – заметить След офицерского жетона, извлеченного из его левого предплечья почти два года назад!
– Поэтому, предлагаю тебе купить что‑нибудь другое. У меня только лучший товар.
Эгину хотелось как следует расспросить аптекаря. Редкий случай – разговор с ним доставлял ему удовольствие. Но, памятуя о времени, Эгин поторопил себя.
– Послушай, я куплю у тебя адрес, – зачастил Эгин. – Один только адрес. Адрес того места, куда мне следует направиться, чтобы найти настоящее перо птицы Юп. Желательно, в Нелеоте. За этот адрес я заплачу тебе как за самые дорогие духи в твоей лавке.
Карлик довольно долго молчал, как бы взвешивая предложение Эгина на своих точнейших аптекарских весах.
– Самые дорогие духи в моей лавке стоят двенадцать авров. Это духи «Южный букет». Но мой совет стоит на три золотых дороже.
На сей раз взвешивать пришлось Эгину. «С такими темпами, мы с Есмаром снова останемся без денег!» – подумалось Эгину.
– Не будь скрягой, варанец. Ты за эти деньги спину не гнул, – беззлобно увещевал Эгина карлик. – А мой совет пятнадцати золотых стоит.
«Снова прав, шилолов аптекарь!» – щелкнул пальцами Эгин. «За эти самые пятнадцать авров гнул спину, а точнее, извилины и голосовые связки, не я, а придворный поэт Сорго окс Вая. Так чего и в самом деле жаться?»
– По рукам, – сдался Эгин и положил перед карликом пятнадцать авров.
– Тогда слушай. Возле Змеиного Брода живет Дрон Большая Плешь. Он торгует чем придется. В основном ядами, травами и ловушками для грызунов. Лет тридцать назад я видел у него чучело птицы, которая тебе нужна. В хвосте у чучела и пара перьев сыщется.
– Тридцать лет назад? – переспросил Эгин, не веря своим ушам.
– Именно так, – кивнул аптекарь. – Но если ты не найдешь чучела у Дрона, ты сможешь вернуться и забрать свои деньги. Я не прикоснусь к ним, пока ты не получишь свое перо. Но имей в виду, если Дрон не захочет продавать тебе перо, лучше не настаивай. Не следует его злить, лучше сразу уходи.
– Почему это?
– Такой уж человек этот Дрон.
Что значит эта обтекаемая характеристика, Эгин так и не смог выяснить. Карлик отказывался объяснять.
– Мы с Дроном враждуем. Вот уже тридцать лет. Враждуем не на шутку. Ты уедешь, а мне в этом городе еще жить да жить, – пояснил он.
– А как мне узнать, то ли это перо, что мне нужно? Не все ведь такие честные, как ты?
– Настоящее перо птицы Юп ни с чем не спутаешь. Оно цельное.
– Что значит «цельное»?
Неведомо откуда в руках у аптекаря оказалось обычное куриное перо. Держа перо двумя пальцами левой руки, аптекарь демонстративно провел двумя пальцами правой по перу сверху вниз, от кончика к основанию. Остья разъехались. Перо приобрело неряшливый вид.
– Смекнул? – спросил аптекарь. – А вот перо птицы Юп не состоит из частей. Оно цельное. Поэтому оно всегда гладкое, и формой похоже на лист ивы.
Эгин кивнул. И, поблагодарив карлика бросился к выходу из лавки. Уже на пороге он внезапно остановился и, обернувшись к конторке, решился задать вопрос, который подспудно подтачивал его любопытство почти что с самого начала разговора:
– Скажи‑ка, а сколько лет твоему правнуку? Тому, который красит перья?
Карлик широко улыбнулся.
– Вдвое больше, чем тебе, варанец.
– Люди столько не живут, – усмехнулся Эгин на прощанье.
Тихий, лиственный смех аптекаря был ему ответом.

4

До захода солнца оставалось совсем немного. Чтобы добраться до Змеиного Брода, Эгину пришлось воспользоваться Раздавленным Временем.
Как и всякая действенная магия, эта была хороша всем, кроме одного – она изрядно выматывала того, кто решился к ней прибегнуть.
Использовать Раздавленное Время было рискованно еще и потому, что день был прозрачен, а улицы многолюдны. Несущаяся по улицам с огромной скоростью тень – Эгин – могла быть прекрасно видима всеми, кому было до этого дело. А каждая пара внимательных глаз истощала психическую энергию Эгина еще больше, чем усилия, которые требовались на то, чтобы расплющивать часы и минуты.
Тем большим было разочарование Эгина, когда он обнаружил, что ворота одиноко стоящего близ Змеиного Брода дома Дрона Большая Плешь наглухо затворены.
Эгин усердно постучал, но ему не отозвались.
– Здесь живет Дрон Большая Плешь? – поинтересовался Эгин у проходившей мимо девицы с коромыслом. В ведерках плескалась вода.
Девица захихикала и спрятала глаза. Ни «да», ни «нет» Эгин, однако, так и не услышал.
– Барышня, мне нужен Дрон, – как можно более внятно повторил Эгин. – Это его дом?
– Дрона нет дома. Уходите отсюда, да побыстрее. Пока вам нос не оторвали, – не очень любезно отозвалась девушка, не глядя на Эгина.
Улыбка сошла с ее лица, будто бы ее и не было никогда. Казалось, у девушки совсем нет губ, точнее, они были прозрачные, как ледышки.
Стремительно повернувшись к Эгину спиной, девушка направилась к таким же приземистым домишкам, серевшим невдалеке, с какой‑то сверхчеловеческой быстротой. Казалось, делая шаг, она преодолевала расстояние в три.
На случайной обледеневшей кочке ведерко на коромысле девушки легонько подпрыгнуло и вода плеснула на землю.
– Эй, барышня, подождите, – Эгин бросился за осведомленной незнакомкой, чтобы озадачить еще одной парой вопросов.
Но когда Эгин пробегал мимо того места, куда упала расплескавшаяся вода из ведерка, его глаза сами скосили вниз.
На кочке сидела свернувшаяся кольцом змейка.
Тварь была совершенно прозрачной, словно бы сделанной из гибкого льда. По ее хребту струилась бледно‑розовая полоса, заметная только на фоне грязноватого снега, покрывающего кочку.
Змейка испытующе смотрела на Эгина пронзительными желтыми глазами с вертикальными, кошачьими зрачками. То и дело изо рта гада выскакивала черная ленточка языка.
Их глаза встретились. Легонько треснув хвостом о снег, тварь скользнула с кочки и стремительно уползла в направлении реки.
Насколько мог видеть Эгин, следов на снегу не осталось.
– Сыть Хуммерова! Что за бесплатный балаган? – Эгин был не на шутку озадачен, почти испуган. Желание стучать в ворота Дрона тоже пропало как будто само собой.
Как вдруг Эгин снова вспомнил о барышне с коромыслом. Она наверняка знает, где искать Дрона.
Эгин поднял глаза – надо же! барышни уже и след простыл.
– Быстрые вы тут, – сказал Эгин, почему‑то уверенный в том, что девушка его слышит.
С того момента, как он задал барышне свой вопрос, прошло не больше двух минут.
Грудной смех девушки был таким странным, таким недобрым.
Вдруг перед мысленным Эгина встал Лагха Коалара. Его уста были тронуты печатью скорби, а глаза казались двумя высохшими колодцами.
«Быстрее», – это слово растеклось в мозгу у Эгина расплавленным золотом.
Все верно. Задумываться над тем, с чем он столкнулся, у Эгина попросту не оставалось времени.
В одном Эгин был, однако, совершенно уверен – в Пиннарине подобные девушки с коромыслом были бы таким же невозможным явлением природы, как северное сияние.
«Недаром брод Змеиным зовется, – сообразил Эгин. – Змеи и есть!»
Наплевав на приличия, Эгин перемахнул через трухлявый забор дома Дрона.

5

На него обрушилась абсолютная, совершенная тишина.
Ни одна ветка не задрожала на ветру, ни одна собака не залаяла встреч. Только снег мрачно похрустывал под подошвами его сапог.
Дом выглядел и жилым, и заброшенным в одно и то же время. Ставни были закрыты. На дорожке, ведущей к дому, не было отпечатано ни единого следа. В то же время над дымоходом Эгин различил слабую струйку дымка. «Значит, утром печь еще топили!» – сообразил Эгин.
Он смело взошел на крыльцо и постучал в дверь.
Но результат был тем же, что и раньше. Дом не отозвался ему ни единым звуком.
Эгин поднял взгляд в небо. Солнце скрылось за грязно‑серой тучей. До заката оставалось не так уж много времени.
«Если даже предположить, что перо птицы Юп где‑то здесь, остается еще глина, будь она неладна», – подумал Эгин.
– Эй, если мне сейчас не откроют, я высажу дверь, – громко сказал Эгин в расчете на то, что, возможно, у Дрона Большая Плешь есть слуги.
Эгин молчал, перетаптываясь с ноги на ногу. Колючий ветер насквозь пронизывал его куртку на волчьем меху.
Раздумывая о том, как именно он будет приводить свою угрозу в исполнение, Эгин обернулся, пытаясь определить место для разбега.
Скользнув по перилам крыльца, его взгляд упал на заснеженную площадку.
«Уходи», – было написано по‑харренски на снегу перед домом.
Эгин закрыл глаза. Снова открыл их. Надпись, выведенная словно бы прутиком, осталась на том же месте.
– Не уйду! – отчетливо произнес Эгин.
И, отмерив три шага, врезался плечом в дверь жилища Дрона.
О том, что со стороны все это выглядит как самое настоящее воровство со взломом, Эгин старался не думать.
Он успокаивал себя тем, что если найдет перо, то оставит хозяину жилища деньги. «Помогая одним, мы всегда тем самым вредим другим», – уговаривал себя Эгин, очутившись в сенях.
Это было настоящее жилище колдуна.
Стены, увешанные пучками трав и исписанные значками, которые ни о чем не говорили даже считавшему себя опытным в этом деле Эгину.
Стеллажи с берестяными коробочками, корзинками, ящичками. Горшки запечатанные смолой, сургучом и пергаменом. На крюках под потолком – скрюченные крысиные шкурки, снятые по науке – чулком.
Замусоленный, с обтрепанными краями свиток на подставке для чтения. Тряпичные человеческие фигурки, с жуткими лицами, на которых точки были глазами, а загнутые книзу скобы – ртами.
Вдруг Эгин почувствовал на своей спине чей‑то взгляд. Он был готов поручиться – на него смотрят.
Призвав на помощь всю свою ловкость, Эгин резко обернулся.
Юркая ледяная змейка, наподобие той, что встретилась ему возле ворот, шмыгнула в черноту.
«Вправо», – шепнула Эгину его интуиция.
Чиркнув случайным взглядом по стеллажу, Эгин увидел чучело птицы. В том, что это та самая птица Юп, о которой говорил ему аптекарь, он почему‑то не сомневался. Так мало была похожа на птицу эта птица.
У птицы Юп не было крыльев. Ее ноги формой походили на человеческие, с той лишь разницей, что были они обтянуты темно‑бурой кожей. Величиной птица была с большого тетерева, хотя своей осанкой напоминала скорее утку.
Клюв птицы Юп был непропорционально огромен. Но самым необычным были глаза, которые не были подобны птичьим. Они, как и человеческие глаза, смотрели прямо на Эгина, а не в разные полусферы, как то водилось у птиц.
Глаза птицы Юп были ярко‑алого цвета. Они слабо светились в полусумерках комнаты, освещаемой лишь несколькими лучами дневного света, которым удалось просочиться сквозь зазоры между ставнями и окном.
«Это просто бусины, – сказал себе Эгин. – Бусины всегда заменяют чучелам глаза».
Он решительно шагнул к чучелу и, прошептав Слова Решимости, выдрал из хвоста одно из перьев. Перо было необычным. Желтое, узкое и тонкое, оно, казалось, было вырезано из вощеной бумаги и имело узкое темно‑пурпурное окаймление.
«Интересно, зачем такой твари перья, раз у нее нет крыльев?» – спросил себя Эгин, но нафантазировать что‑нибудь успокоительное в ответ не успел.
Потому что все девять чувств аррума просигналили ему об опасности.
В абсолютной тишине за спиной послышался глухой стон половиц.
Алые глаза птицы Юп закрылись. Верхнее веко было белым и полупрозрачным. Эгин сглотнул воздух. Глаза чучела снова открылись.
Мозг Эгина нырнул в ртутное облако жути. Не помня себя от испуга, который, казалось, завладел каждым биением его сердца, Эгин бросился прочь из дома.
Он не помнил сам, как вошел в Раздавленное Время. Как с оленьей прытью соскочил с крыльца и перемахнул через забор.
Он остановился только когда обнаружил себя возле тех городских ворот, через которые вошел в город. Вдалеке маячили затейливые скаты крыши Капища Доблестей.
Эгин остановился. Эгин прочел Слова Уверенности. Ртутный туман почти рассеялся.
– Эй, варанец! – услышал Эгин за спиной голос, который показался ему знакомым.
Это был голос стража, которого он утром расспрашивал на предмет расположения городской управы.
– Ты че, из‑под земли отрылся? Вроде ж только что тебя здесь не было? – поинтересовался страж.
– Все нормально, милейший.
Мобилизовав все свое самообладание, Эгин сделал скучающее лицо и зашагал прочь из Нелеота.
Только возле очередного моста Эгин обнаружил, что по‑прежнему сжимает в потном кулаке перо птицы Юп.
Уже возле Храма Кальта Лозоходца Эгин вдруг вспомнил, что так и не оставил Дрону Большая Плешь денег за похищенный из его дома предмет.
«Таким образом, можно считать, что это перо я украл. Конфисковал именем гнорра Свода Равновесия, – вздохнул Эгин, сердце испуганно колотилось в его груди. – Как и деньги из дома Альсима.»
Оставалось раздобыть голубую глину.

6

Эгин выжал из этого короткого зимнего дня все без остатка. И он успел.
Плоский и широкий сосуд, криво слепленный им собственноручно из отрытой по наводке Ямера голубой глины, стоял у его ног.
Сосуд был наполнен измененной водой из колодца. Вода тоже досталась Эгину не без труда.
Ее, в соответствии с указаниями Лагхи, данными им прошлой ночью, пришлось зачерпнуть из колодца при помощи того самого кувшина, что был нарисован на полу подземного зала.
«Это оказалось не так сложно», – как, возможно, не преминул заметить Эгин пятью годами раньше.
Но теперешний Эгин вполне отдавал себе отчет в том, что одно неверное движение – и слабоматериальное видение кувшина, которое ему приходилось питать своей энергией, пойдет трещинами, раскрошится и опадет голубым пеплом, а измененная вода плеснет ему в лицо, обезобразив его на всю оставшуюся жизнь.
Кувшином приходилось манипулировать с закрытыми глазами. Эгин дважды промахнулся мимо слепленного из голубой глины плошки.
В тех местах, куда падали капли фосфоресцирующей светло‑зеленой жидкости, камешки и песок обуглились до малоэстетичной субстанции с жирным блеском. Однако необожженному сосуду все было ни по чем. Он запросто вместил измененную воду.
Волосики ребенка Эгин сжег на костерке из березовой лучины. Форма костерка и количество бревнышек было так же строго регламентировано Лагхой. Гнорр полагал эту часть операции самой важной.
Эгин не решился ослушаться Лагхи, поскольку довольно быстро сообразил, что ни в Своде Равновесия, ни в других известных ему местах таким вещам, как технология сложения кострищ из березовых щепок не обучают.
Пепел, получившийся в результате этого сожжения, Эгин, согласно инструкциям, бросил в чашу. Зеленая жидкость поглотила пепел с удовольствием, срыгнув в потолок облачком тяжелого жирного пара.
Теперь настал черед класть в чашу перо. Это перо должно было служить стрелкой для компаса.
Но перо не растаяло в измененной воде, как опасался Эгин. Оно легло строго на юг и замерло в таком положении, как приклеенное.
«Когда семя моей души начнет движение, перо повернется», – говорил Эгину Лагха.
По мнению Лагхи, семя его души начнет движение в тот момент, когда Капища Доблестей коснутся первые бледные отблески лунного света.
По внутренним часам Эгина до этого момента оставалось ждать совсем недолго.
Скрестив перед собой ноги, Эгин сидел в кромешной темноте подземелья перед компасом.
Лагха был где‑то рядом, где‑то совсем близко. Но Эгин не чувствовал его присутствия, и не видел его – ни Взором Аррума, ни взором человека.
Еще во время вчерашнего разговора гнорр предупреждал его, что все будет именно так. И что лишь с восходом луны семя его души двинется дальше. И все‑таки, в глубине души Эгин надеялся, что его магических способностей, которые он самонадеянно полагал немалыми, хватит на то, чтобы разглядеть хоть какое‑нибудь изменение. Хоть какое‑нибудь возмущение. Или хотя бы волнение воздуха.
Но в подземелье было темно и тихо. Когда стрелка начала поворачиваться, Эгин недоверчиво приблизил лицо к чаше.
По поверхности измененной воды прошла мелкая рябь, ее свечение стало чуть более интенсивным, перо птицы Юп, совершив свой поворот снова остановилось.
Сомнений быть не могло. Северо‑Запад.
«Значит все‑таки конечная точка движения гнорра – Ит. Ох и повезло этому авантюристу Есмару!» – подумал Эгин.
Результат ворожбы вполне устроил Эгина – действительно, второй из имеющихся маршрутов движения развоплощенного гнорра пролегал через земли грютов, обитель варварства, мужеложества и краснобайства.
– Встретимся в Суэддете, – вслух сказал Эгин, выходя из подземного зала с колодцем. Ему хотелось верить, что невидимый гнорр его слышит.

ГЛАВА 17. ВОЛЧИЙ КНЯЗЕК

«Опасней ночевки в ре‑тарском постоялом дворе может быть только ночевка в ре‑тарском лесу.»
Милас Геттианикт

1

На седьмой день пути лошадь Есмара благополучно околела. Погребая под собой ненаезженную колею, валил густой и тяжелый снег.
Уже несколько часов они не встречали ни одного путника. И весь день – ни деревни, ни постоялого двора.
Эгин, который был о населенности Харренского Союза лучшего мнения, мрачно ругался вполголоса.
Есмар, обалдевший от холода и медленной езды – которую можно было бы назвать даже и ползаньем, поскольку снега лошади Эгина в некоторых местах дороги было почти по брюхо – сидел на лошадином крупе, обхватив спину Эгина руками и напевал что‑то невнятное, чтобы не заснуть.
«Заснешь – выпорю хлыстом», – пообещал Есмару Эгин, который очень опасался, что мальчик свалится с лошади или, что хуже, отморозит себе пальцы или нос.
Но самое худшее – наступали ранние зимние сумерки, а до следующей деревни, обозначенной на карте как Малые Пни, оставалось не менее четырех часов езды.
«Я хочу писать», – тихо, обращаясь словно бы к себе самому, сказал Есмар.
«Потерпи», – сказал Эгин.
«И какать».
«Ну потерпи хоть вон до того холма!»
Нельзя было не признать, что для оправления естественных потребностей мальчонка выбрал самые глубокие сугробы на тракте. Невдалеке раздался тоскливый волчий вой.
«Не могу. Лучше выпорите меня хлыстом», – предложил Есмар одеревеневшими губами.
И тогда Эгину стало ясно, что пора устраиваться на ночлег. Его лошадь, Нана, выбивалась из сил. Они оба были похожи на движущуюся снежную композицию.
Сзади, оттуда, где осталась околевшая лошадь, донесся еще более громкий, ликующий волчий вой. Из леса находчивому волку вторили голоса его собратьев. Судя по всему, товарищей было не менее дюжины.
– Съедят лошадку, примутся за нас, – пессимистически заключил Есмар.
– Зубы пообломают, – заверил мальчика Эгин, присматривая подходящее место для костра.
Было ясно, что с тракта нужно сворачивать.
Вдруг Эгин осознал, что никогда не ночевал в зимнем лесу.
Его жизнь была просто‑таки нашпигована трудностями. Вначале эти трудности искусственно создавали для него наставники Четвертого Поместья. Потом трудности валились на его голову по воле начальников. Позднее трудности искал он сам.
Не раз он ночевал на кладбищах, в трюмах кораблей, на скалистых островках, имевших три шага в длину и три шага в ширину. Ему доводилось устраиваться на ночлег в продуваемых жгучими ветрами солончаках, в дуплах деревьев, в поросших крапивой и чертополохом овражках, под стогами сена в сильную грозу. В кишащей тарантулами степи, на берегу, плотоядно омываемом штормовым морем. В весенних горах, где громыхают лавины. Но вот в зимнем северном лесу он не ночевал ни разу. Ни разу, милостивые гиазиры! За время службы в Своде он ни разу не был на Севере. И вот надо же, дожился…
Тем не менее, офицерские инструкции по поводу зимней ночевки Эгин помнил довольно точно и собирался последовать им со всей возможной точностью.
Вначале нужно было отыскать искарь – упавшее дерево, вырванное вместе с корнями и землею. Желательно, чтобы дерево было побольше, поскольку ему придется играть роль щита. Желательно при этом знать и направление ветра.
Эгин закрыл глаза и вдохнул – ветер был северо‑восточным.
Затем, прямо возле искари следовало развести костер. На этом костре разогреть имеющуюся пищу и всю ее сразу же съесть. «Кажется, Есмар только об этом и мечтает», – подумал Эгин, глядя на мальчика, который, увязая в сугробах, настойчиво правил в ближайшие кусты.
После того, как костер догорит, следует убрать угли и пепел и развести костер неподалеку от искари. А на прогретом месте, где горел первый костер, устроить ложе. Искарь будет щитом от ветра, а также будет отражать тепло костра. Это Эгин тоже помнил.
Прикинув, из чего можно будет соорудить ложе, Эгин пришел к выводу, что придется ограничиться войлоком, который подложен под седло лошади, а также сухим мхом. Поскольку после того, как пала лошадь Есмара, часть поклажи пришлось выбросить. Разумеется, в этой части находились все, что могло бы служить подстилкой.
Проводив Есмара взглядом, Эгин отпустил коня, который сторожко прядал ушами, чуя близость волчьей стаи, и пошел искать бревна для костра. Ему нужно было пять самых толстых бревен, – это Эгин тоже помнил совершенно отчетливо.
«Интересно, а гнорр нашего доблестного Свода Равновесия знает ли эти немудрящие правила?» – именно такой бредовый вопрос пришел в голову Эгина в этот момент.
Не успел Эгин отыскать подходящий искарь, как стало совсем темно.

2

– Гиазир Эгин, гиазир Эгин! – Есмар хныкал от отчаяния, он тряс Эгина за воротник, стучал своими кулачками ему в грудь.
– Что случилось? – Эгин вскочил, гадая отчего он, обладатель такого чуткого сна, заснул вдруг так крепко.
В костре неподалеку от их ног потрескивали толстенные поленья. Поклажа стояла со стороны Есмара, закрывая бок мальчика от ветра. Искарь исправно выполняла свои функции. В целом было довольно комфортно. Насколько комфортно может быть в харренском лесу в трескучий зимний мороз.
– Ты замерз? Тебе приснился плохой сон? Тебе нездоровится? Да что, в конце концов, случилось? – пытался доискаться Эгин.
Лицо Есмара было перекошено от страха. Шапчонка съехала с его головы на ухо. Он плакал, вытирая сопли кулаком.
«Если даже мне такие ночевки в диковину, каково должно быть ему, никогда не покидавшему теплой Ваи?» – подумал Эгин.
– Или ты сейчас же скажешь мне в чем дело, или придется отодрать тебя хлыстом, – заявил Эгин, разумеется в шутку.
– Глаза. Посмотрите… Там глаза… Глаза… – выдавил из себя Есмар и зарыдал втрое от прежнего.
Эгин взглянул туда, куда указывал Есмар.
Да, глаза. Да, дюжина, а может и две дюжины пар глаз. Волчьих.
Они смотрели на Эгина и Есмара из темноты и эти взгляды никто не счел бы дружелюбными.
Эгин никогда не сталкивался с волчьими стаями. Но помнил, что волк – зверь хотя и наглый, но в достаточной степени пугливый. И если только эти волки не являются оборотнями все до единого, с ними можно будет сладить при помощи огня. А утром – утром они скорее всего уйдут сами.
– Ваша лошадь… гиазир Эгин!
Вдалеке послышалось жалобное конское ржание.
– Этого еще не хватало!
Картина была совершенно ясна. Лошадь, их единственная лошадь Нана из конюшен Сорго, почуяв, как волки стягивают кольцо, сорвалась со своей привязи и помчалась куда‑то в морозную ночь.
– Нана! Нана! – позвал Эгин лошадь как можно более громко.
Издалека ему отозвалось жалобное ржание. Эгину очень не хотелось терять лошадь. Без нее шансы достичь ближайшего слабонаселенного пункта уменьшались вчетверо.
– Я пойду поищу ее. Она совсем близко.
Есмар вцепился в его рукав мертвой хваткой.
– Не оставляйте меня одного, гиазир Эгин! Пожалуйста, не оставляйте меня одного, – умолял Есмар.
– Есмар, пока горит огонь – волков бояться нечего. Я сделаю тебе факел. И если какой‑то вонючий волк подойдет к тебе близко ты сделаешь р‑раз! И еще р‑раз!
В глубоком выпаде Эгин продемонстрировал нужное движение. И передал палку, которую он загодя вырезал из сосны под факел еще с вечера, Есмару.
– Повтори, – велел он.
– Если какой‑то понюханный волк подойдет ко мне близко я сделаю р‑раз и р‑раз! – пробубнил Есмар, шмыгая носом.
– Балбес несчастный! Ты движение повтори!
– Р‑раз! – по мере способностей Есмар сделал движение в подражание Эгину.
Затем Эгин пристегнул перевязь с ножнами и поджег факел Есмара от костра. И зажег свой.
«Нужно было их не два подготовить, а десяток!» – подумал Эгин, всматриваясь в глазастую черноту ночи.
– Нана! Иди ко мне! – кричал Эгин, вышагивая по снегу в том направлении, откуда в последний раз слышалось конское ржание.
– Иди сюда моя птичка! – говорил он как можно громче и причмокивал губами. На этот звук лошадь также иногда отзывалась, в зависимости от настроения.
По мере его удаления от костра, волки становились все смелее.
Они шли за Эгином на отдалении в три десятка шагов. Пару раз Эгину удалось отпугнуть их с помощью факела. Они нехотя отступали. Впрочем, довольно скоро возвращались.
«Хвала Шилолу, что сытые! Голодных бы такие простые фокусы не смутили!» – подумал Эгин, с тревогой вглядываясь в сторону, где остался Есмар.
По договоренности, в случае непосредственной опасности для его жизни Есмар должен был трижды прокричать его имя. Пока что все было тихо.
Эгин очень надеялся на то, что своим отходом сумеет отвлечь стаю от мальчика. Поскольку знал, что при виде разинутой волчьей пасти Есмару запросто могло не хватить самообладания даже на то, чтобы просто крепко удерживать факел в руках.
– Нана! Нана!
Как вдруг лошадь заржала совсем рядом от него.
Эгин удвоил свои усилия. Он старался идти как можно быстрее. Чем дальше он удалялся в чащу леса от тракта, тем меньше была глубина снега. «Не мудрено, что Нана умчалась так далеко!».
Небосвод был посыпан пронзительными зимними звездами. Месяц лил свой прокисший свет на лес.
Кинув взгляд в небо, Эгин с неудовольствием обнаружил, что с того момента, как они улеглись спать, прошло совсем немного времени. Не более двух часов. Это означало, что впереди у них долгая зимняя ночь в приятном обществе.
Наконец‑то он заметил перепуганное животное.
Седла на лошади разумеется, не было – его Эгин положил под Есмару голову, серебряная нитка уздечки отвечала лунному свету мертвенным сиянием, из‑за чего вид у Наны был довольно‑таки дикий.
Лошадь растерянно мотала мордой и бешено похрапывала, косясь в сторону рассеянной по перелеску волчьей стаи. Судя по всему, в Эгине она все‑таки чувствовала защиту.
Но волки за спиной у Эгина страшили животное так сильно, что оно не могла решиться подойти к хозяину.
«Нужно было проситься в офицеры Опоры Безгласых Тварей! Эти‑то небось знают, что в таких случаях следует лошадям вкручивать!» – подумал Эгин.
– Не бойся, моя ласточка, иди ко мне, – повторял он, поскольку не был офицером Опоры Безгласых Тварей.
Но лошадь не спешила приближаться.
– Иди сюда, красавица, – Эгин сделал обманное движение, которое обычно совершают, предлагая лошади соль. – Не бойся.
На какое‑то мгновение лошадь замерла, видимо, уже почти решившись на то, чтобы подойти. Как вдруг из кустов донесся треск сучьев. Нана попятилась и, встав на дыбы, устало заржала, косясь в сторону еловых зарослей. Что там?
Спустя минуту Эгин и сам смог увидеть то, что так сильно испугало лошадь.
Раздвинув еловые лапы, на поляну в аккурат между Эгином и лошадью вышел белый, как снег под его лапами, волк.
Оглашая окрестности прерывистым ржанием, лошадь бросилась прочь от Эгина, в чащу.
Волк был вдвое больше любого из своих самых крупных собратьев. Голова его была массивной, а уши необычайно широкими. Но самым удивительным были его глаза – они были ярко‑алыми.
В голове Эгина совершенно некстати шевельнулось воспоминание о том, что тварей необычной окраски на Циноре зовут князьками.
Животное, казалось, совсем не страшилось огня. И Эгину ничего не оставалось, как выбросить догорающий факел прочь. Волк проводил отброшенный факел взглядом, в котором Эгину почудилась насмешка.
Волк‑князек ступал медленно. Он двигался в сторону Эгина, а его глаза цвета закатного солнца вперились ему в глаза, словно бы вызывая на поединок. «Словно бы» или все‑таки «вызывая»?
«Поединок!» – изморозью выступило на барабанных перепонках Эгина.
«Но какой, позвольте может быть поединок между мной и зверем?»
«Поединок» – казалось, говорил волк, хотя, конечно же, ни на одном из человеческих языков эти слова так и не были произнесены.
«Шилол разнеси такие поединки!» – Эгин осторожно положил руку на рукоять своего облачного клинка.
«Поединок между тобой и мной!» – повторял волк, наступая на Эгина.
Он не говорил на человеческом языке, но, тем не менее, Эгин прекрасно его понимал.
«Я просто убью тебя и все. Никакого поединка не будет» – отвечал Эгин.
Как вдруг у себя за спиной Эгин услышал истошный крик Есмара.
Есмар выкрикнул имя Эгина дважды.
Эгин обернулся в сторону далекого костра. И к своему неудовольствию заметил, что ни одной пары волчьих глаз, за исключением тех, что принадлежали князьку, вокруг него не видно. «Неужели твари ринулись к костру?»
Эгин окинул лес Взором Аррума.
Действительно, поблизости не было ни одного животного, кроме белого размашистого выродка. А вот сам белый волк был… был… не понятно, кем он был, но волком он не был, милостивые гиазиры!
Легкое лиловое сияние, которое источала его шерсть, сияние, видимое только Взором Аррума, довольно сильно отличалось от свечения, исходившего от других волков, которое было окрашено желто‑зеленым, как и их глаза. Неужто оборотень?
Это означало, что поворачиваться спиной к князьку ни в коем случае нельзя.
Но что же делать, если Есмар надсаживает горло выкрикивая в лес «Гиазир Эгин!»
«Ты кто?» – спросил Эгин у волка.
«Твоя смерть.»
«Врешь. Я знаю, как выглядит моя смерть. И на тебя она не похожа.»
«Сейчас посмотрим», – беззвучно отвечал волк и, стремительно сжавшись пружиной, прыгнул в сторону Эгина.
Прыжок был стремителен, как полет стрелы. Эгин был готов поручиться в том, что прыгать с такой уверенной мощью и быстротой будет не под силу даже хорошо тренированным животным‑девять.
Эгин едва‑едва увернулся. Зверь пролетел рядом, едва задев его своей когтистой лапой. Волк приземлился на снег, оскаливая пасть – неудача удивила и даже раззадорила князька.
На рукаве куртки с волчьим подбоем, подаренной Эгину Овель, образовалась рваная отметина, сделанная волчьей же лапой.
Эгин извлек на свет облачный клинок. По нему ползла тяжелая черно‑серая, грозовая рябь. «О‑го!» – удивленно сказал Эгин и отскочил от волка еще на три шага.
«Ты силен, но мне не взять в толк источник твоей силы. Ты похож на мага, но ты не маг», – говорил волк. Эгину вдруг показалось, что тварь говорит глазами.
«Можешь считать меня кем хочешь.»
«Ты смертельно оскорбил меня», – сказал волк.
«Я не сделал тебе ничего дурного», – отвечал Эгин, меряя поляну приставным шагом перепуганного новичка.
Волк держался на безопасном расстоянии. Наверняка он примерялся. Готовил силы для нового прыжка. А для того, чтобы усыпить бдительность Эгина, морочил ему голову такими, с позволения сказать, «разговорами».
«Гиазир Эгин!» – снова закричал Есмар. В этом крике Эгину почудилось нечто странное, казалось, голос Есмара стал более низким, какая‑то хрипотца чудилась в нем.
Крик снова повторился трижды. Эгин с тревогой взглянул в сторону костра еще раз. Костер горел по‑прежнему ярко. Что же там, Шилол этот лес подери, происходит?
Конечно, можно было войти в Раздавленное Время и побежать. Побежать на выручку к Есмару. Но интуиция и инстинкт самосохранения подсказывали Эгину, что делать этого ни в коем случае нельзя. Показывать спину такому опасному противнику, как этот белый волк, было равносильно смерти.
«Если ты считаешь, что я сделал тебе нечто дурное, я готов извиниться. Я готов!» – сказал Эгин, в нем вдруг шевельнулась надежда, что дело удастся уладить миром.
Волк беззвучно засмеялся.
В движениях зверя начало проглядывать нечто человеческое. Казалось, волк вот‑вот встанет на задние лапы и бросится в рукопашную. Эта мысль показалась Эгину и комичной и жуткой в одно и то же время. Возможно, потому, что волк напомнил ему псов‑питомцев его прежней подруги госпожи Вербелины, персоны некогда весьма привлекательной, а ныне покойной. Эти питомцы спокойно взбирались на отвесные стены, ходили на двух ногах и обожали чувственные женские танцы с раздеванием.
«Ты боишься!» – смеялся волк.
«Нет, я не боюсь. Но я хотел бы знать, что нужно сделать для того, чтобы ты и твои собратья ушли с миром».
«Отдай мне своего мальчика. Это будет равной меной.»
«Но позволь, разве ты дал мне что‑нибудь?»
«Ты еще спрашиваешь! Ты, недомерок, украл у меня перо. За это я заберу твоего мальчика и уйду с миром!»
«Какой же я идиот! О Шилол! Какой идиот! Как я не сообразил раньше! – досадовал Эгин в крайнем возбуждении, – Это же Дрон Большая Плешь! Меня же предупреждал карлик‑аптекарь. Он меня предупреждал! А я, осел варанский, самонадеянный недоумок! Я‑то хорош!»
«Мне было необходимо перо птицы Юп. Если бы не крайняя необходимость, я бы никогда не покусился на твою собственность. Я поступил как низкий вор. Я нанес тебе оскорбление. Тебе должно извинить меня, Дрон. Проси у меня любую равную мену. Но я не отдам тебе мальчика», – сказал Эгин.
«Мне не нужны твои извинения. Мне ни к чему то, что ты можешь мне предложить. Мне полагается мальчик!» – с этими словами волк прыгнул еще раз.
Звезды, вышитые на черном бархате небосклона, сделали резкий поворот влево. А затем – вправо. Уши Эгина заложило и на секунду его глаза словно бы ослепли. В этот миг Раздавленное Время снова приняло Эгина.
Он видел как когтистые передние лапы князька медленно отрываются от земли.
Как его задние лапы, покрытые чистой волнистой шерстью, сгибаются в суставах, как когти входят в снег до самого мха, как хвост волка касается снега. Как дуга спинных мышц распрямляет и отталкивает тело зверя от земли.
Эгин видел как волк начинает свой медленный полет. И он не нашел ничего лучшего, чем прыгнуть навстречу оборотню, выводя клинком замысловатую фехтовальную фигуру «павлин поднимает и разворачивает хвост».
Лезвие облачного клинка встретило горло медленно летящего белого волка, грозовые облака встретились с белой искристой шерстью князька.
Быстрое и холодное лезвие раздвинуло снежную шерсть, врезалось в челюстную жилу, взрезало кровеносный сосуд на шее, рассекло мышцы, переломило хребет и вышло на свободу, омывшись в волчьей крови.
Обессиленный Эгин покинул Раздавленное Время.
Обезглавленное тело волка лежало перед ним на снегу, бессмысленно, судорожно суча лапами. Шейная артерия послушно выплевывала на снег ненужную кровь.
Голова зверя с стоящими вверх ушами лежала рядом, в двух шагах от тела. Из раскрытой пасти сочилась черная, липкая жидкость. Алое сияние глаз становилось все более трудноразличимым.
«Твоя взяла», – сказал волк. Эгин едва разобрал слова.
В этот момент из обезглавленного тела выползла крохотная ледяная змейка с розовой полосой на спине. Змейка затаилась, опасливо глядя на Эгина, склонившегося над отрубленной головой князька. Затем, улучив момент, она сползла со стремительно коченеющего трупа и вертко шмыгнула в сугроб.

3

– Живой?
– А вы как думали? – с вызовом отвечал Есмар.
– Я уже не знал что и думать, – переводя дыхание сказал Эгин, однако, прятать меч в ножны не спешил. – Справился сам?
– Справился, – с гордостью отвечал Есмар.
Костер стараниями Есмара горел очень ярко, от его тепла весь снег на поляне близ искари растаял, из‑за чего Эгин не смог определить по следам, насколько близко подбирались к костру волки.
– Верно вы говорили, трусливые это твари. А как они от углей разбегались?! Я одному прямо в глаз засадил! То‑то он песню затянул! Покойник из гроба выпрыгнул бы! – ликовал Есмар.
– Ну ты и горазд хвастаться! – широко улыбаясь герою, Эгин уселся на кучу сухого валежника. – А звал меня чего?
– Я? Да не звал я вас. Зачем? Был же уговор, без крайней опасности вас не беспокоить.
– Да ладно заливать, – отмахнулся Эгин. – Со слухом у меня все в порядке.
– Со слухом у вас может и в порядке, – нахмурился Есмар. – Да только не звал я вас. Не звал и все.
Эгин аж присвистнул. Уж больно пугающей показалась ему догадка. В нее и верить‑то не хотелось.
– Послушай, Есмар, – серьезно начал он. – Мне нужно знать точно, кричал ты мне или нет.
– Землю есть прикажете? – Есмар был очень уязвлен недоверием Эгина. – Я не маленький, чтобы чуть что за нянькину юбку прятаться.
– Твое счастье, что до земли не докопаешься, – предельно серьезно сказал Эгин.
Эгин вспомнил как тот же самый «не маленький» Есмар умолял не бросать его в одиночестве возле костра. Но он промолчал – герой имеет право чувствовать себя героем, даже если ему еще не исполнилось двенадцать.
Так или иначе, выходило, что Есмар не врет. А это значило, что те крики Есмара, который слышал Эгин, сражаясь с волком‑князьком, были умелым наваждением, рассчитанным на то, что Эгин заспешит назад, к костру, подставив зверю‑перевертышу свою уязвимую спину.
«Весьма сведущи колдуны в земле харренской!» – заключил Эгин, ругая себя за то, что так сильно недооценил внезапную ночную опасность. «Шутка ли – морочить аррума!»
– А что, разве кто‑то кричал? – насторожился Есмар.
– Ерунда, Есмар. Ерунда. Мне просто почудилось, – сказал Эгин, но объяснять, что именно и когда ему почудилось, не стал. Зачем пугать и без того насмерть перепуганного героя?

4

Волки больше не появлялись. Лишь где‑то в темноте ухала сова да потрескивали на морозе сухие ветки. Эгин и Есмар дремали возле искари. Как вдруг сквозь сон Эгин различил звуки лошадиного ржания.
«Неужто снова Нана?»
Эгин вскочил. Тут же проснулся и Есмар, подтверждая старый тезис о том, что страх – лучшее средство от сонливости.
– Пойду еще раз попытаю счастья, – сказал Эгин. – Может успокоилась дура.
На сей раз факела он с собой не взял. Против оборотней факел все равно не подмога.
Тихо ступая, Эгин отошел от костра. Его глаза медленно привыкали к призрачному освещению леса.
Очень скоро он приблизился к заснеженному тракту и остановился, облокотившись о ствол вековой сосны.
Лошади нигде не было. Зато по тракту ехали сани, запряженные мохнатой, коренастой кобылкой.
Сани шли с трудом. Ямщик, одетый по местной моде в шубу из рысьего меха и шапку с двумя лисьими хвостами над ушами, то и дело хлестал несчастную лошадь кнутом. Лошадь отчаянно ржала, но идти быстрее, чем шла, была просто не в силах.
И все равно сани двигались с такой скоростью, которая Нана и не снилась. В этом не было ничего удивительного – северные кони умели ходить по снегу в отличие от пиннаринской неженки Нана.
– Пошла засранка! Что ты ползешь, как мертвая! – приговаривал ямщик.
Эта знакомая картина, какими полнятся все зимние дороги от Нелеота до Северной Лезы, весьма обрадовала Эгина. В конце концов, это был первый человек, встреченный им с того момента, как они утром свернули на суэддетский тракт возле заброшенного лесничества.
– Э‑гей! Мужик! – заорал Эгин, со всей возможной прытью скача по сугробам к выходу на просеку. – Подожди! Дело есть!
Услышав голос Эгина, мужик натянул поводья и остановил лошадь. Кнут, однако, откладывать он не спешил. В самом деле, что хорошего можно ожидать от «деловых» встреч в зимнем лесу?
– Доброй ночи! – начал Эгин, приблизившись к саням на расстояние, с легкостью преодолеваемое голосом, но не кнутом.
– Ну, доброй.
– Я и мой слуга попали в беду. Нам нужна помощь. Не мог бы ты довезти нас до Малых Пней?
– Так это же в другую сторону!
– Как это «в другую сторону»?
– Да так. Возле лесничества надо было вправо забирать.
– А указатель на что? Там ясно написано было. На Малые Пни – сюда.
– Да кто ж на указатели‑то смотрит! Дорогу знать надо!
В словах ямщика была посконная крестьянская правда. Эгину не хотелось спорить. Хотелось ему одного – увидеть сейчас перед собой того выродка, что перевернул указатель. «А может, я его уже и видел сегодня», – пришло в голову Эгину, когда он вспомнил об оборотне Дроне со Змеиного Брода.
– Хорошо. Ну а куда эта дорога ведет?
– Там тупик, – ямщик махнул перед собой рукавицей.
– А в тупике что?
– Замок моей госпожи.
– И как зовут твою госпожу?
– Госпожа Еля.
– Благородная?
– Еще какая благородная! Из самой Суэддеты баре свататься так и ломят!
– Довезешь нас туда?
– Не‑е. Не довезу. Сами езжайте, коли охота есть.
– Не на чем нам. Одна лошадь от волков сбрендила. Вторая еще вчера вечером околела.
– Так то ваша там лежала, что ли? – повеселевший ямщик кивнул головой на дорогу за своей спиной.
– Наша.
– Только кости и лежат. Ох и почистили ее серые! – ямщик потер ладонью о ладонь, словно бы радовался волчьей удаче.
– Вот и я говорю – довези нас к своей госпоже. Я хорошо заплачу.
– Довезти‑то я могу. А что толку?
– Как это – «что толку»? – удивился Эгин. – Мы там переночуем у твоей благородной госпожи. А утром уедем. За деньгами дело не станет.
– Да положить моей госпоже на твои деньги, иноземец! – беззлобно заметил ямщик. – У нее своих столько, что она ими до Суэддеты дорогу может замостить.
Эгин почувствовал, что его аргументация зашла в тупик. Но упускать такой шанс ему тоже не хотелось.
– Уверен, твоя госпожа не будет возражать, если мы переночуем на сеновале. А тебе тоже пять золотых лишними не будут, верно?
Глаза ямщика алчно блеснули.
– Ладно, если невтерпеж, садись. Но смотри: если госпожа скажет «нельзя», значит придется вам под стеной ночевать. А потом топать назад, не солоно хлебавши. А пять золотых уже тю‑тю. В жизни такого не припомню, чтобы моя Елюшка кого‑то постороннего в замок переночевать пускала. Я при ней уже скоро пять лет как конюх.
«Целых пять! Вот она, конюхова Вечность!»
Эгин не улыбнулся.

5

Замок, как оказалось, располагался совсем не далеко от того места, где стали на ночлег Эгин и Есмар. На карте Эгина он тоже, как ни странно, был обозначен и именовался Девичьим.
Замок был древним и шикарным. С первого взгляда было видно, что за последние сто лет он подвергался множественным перестройкам, достройкам и усовершенствованиям. Чувствовалось, что деньги у хозяев и впрямь водятся, поскольку возня с родовыми гнездами – дело разорительное.
Было за полночь. Тем не менее, один из флигелей был ярко освещен от первого до четвертого этажа. Оттуда разносились мелодичный плач лютен, кряканье дудок и хмельной женский смех. Эти жизнеутверждающие звуки достигали даже караульной будки, у которой ямщик остановил сани, где сидели Эгин и Есмар.
– Это кто такие? – спросил ямщика рослый детина в нагруднике и с огромным тисовым луком на плече.
«Зачем ему лук, когда при его службе полезней короткий меч?» – спросил себя Эгин.
– Ночевать просятся, – отвечал за Эгина ямщик.
– Не велено.
– Вот и я им говорил, что не велено. Не верят.
– Чем умничать, так лучше бы госпоже своей доложил, – предложил Эгин.
– Госпожа занята. Так что заворачивайте отсюда.
– Я дам тебе золотой, если доложишь, – гнул свою линию Эгин.
– Не велено.
– Дам два, – нагнетал Эгин.
– Не велено.
– Дам три.
Караульный отрицательно покачал головой. Сама неподкупность.
– Я же тебе говорил, – доверительно сказал ямщик. – Предупреждал тебя по‑человечески.
– Дам четыре.
Ямщик, которого вся эта сцена успела утомить, сбросил вещи Эгина и Есмара с саней и, легонько наподдав лошади, поехал в сторону конюшен по своим делам.
– Дам пять, – не отставал Эгин.
Когда счет дошел до двадцати, караульному наконец‑то надоела эта лестная для его самолюбия торговля.
– Ладно, сворачивайтесь. Не то я сейчас кликну подмогу. И тогда вам мало не покажется.
Угроза была серьезной. Но Эгину очень не хотелось отступать. Отказаться от теплого ночлега хотя бы и в сухом сене, находясь от него на расстоянии двух метров да и еще после всего того, что они с Есмаром пережили этой ночью?!
– Отличный лук, – сказал Эгин, указывая на лук караульного.
– Еще бы! Из самого Ласара приволок! – не удержался тот.
– Дай мне его, а? – в свою просьбу Эгин вложил весь остаток своей воли.
– Это еще зачем?
– Да просто заценить, – тихо сказал Эгин, буравя караульного взглядом.
– Ну держи, коли охота.
– И одну стрелу.
– Ну, держи и стрелу, – протянул Эгину стрелу караульный, не отдающий себе отчета в своей неожиданной сговорчивости.
Завладев луком, Эгин поднес стрелу к губам и прошептал Слова Легкости. Он вложил стрелу в лук, опер его о землю и, сконцентрировав на этом движении всю свою силу, тщательно прицелился и натянул неподатливую тетиву.
Тетива тяжело вздохнула, выпуская стрелу.
Спустя полминуты стекло высокого окна второго этажа со звоном осыпалось вниз. Раздался оглушительный женский визг и тяжелая мужская ругань. Музыка смолкла.
– Что ты натворил! Что ты наделал, сучье твое отродье! – всплеснул руками караульный. – Что же мне теперь делать! Что же делать!
– Стой не рыпайся, – Эгин еще раз провел перед глазами караульного ладонью. Лишить караульного воли было не так сложно, поскольку лишать его было практически нечего.
Довольно скоро двери замка распахнулись.
На улицу выскочила весьма недурная собой молодая особа. Ее милое личико было недовольным, брови были гневливо сдвинуты над переносицей, а с губ слетала весьма темпераментная ругань.
– Холера вас разнеси! За что вам придуркам плачено? Застудить меня хотите, малохольные?
– А вот и госпожа… – прошептал караульный и сел на ступеньки своей будки.
Застудиться госпоже было действительно раз плюнуть.
На ногах у нее были батистовые туфельки для танцев, кисейное платье было декольтировано до последнего предела, завитую головку венчала диадема.
Вслед за ней на улицу высыпали разномастные гости – небритые мужики, пестующие свои аристократические животы, молодые стервы, в которых легко можно было узнать девиц на выданье, стройные пижоны, обернутые в пестрые шелка.
– Почему ворота открыты? Что за оборванцы? – продолжала разнос барыня.
Оборванец Эгин сделал три шага навстречу и низко, на северный манер, поклонился.
Его губы тронула улыбка в которой мужская напористость, нежное равнодушие и светская угодливость были смешаны в пропорции, считавшейся в Пиннарине идеальной.
– Меня зовут Эгин. Я хочу, чтобы вы пустили меня и моего слугу переночевать. Ибо того требуют законы гостеприимства.
– Подумаешь! Имела я ваши законы гостеприимства и спереди и сзади! Впрочем…

ГЛАВА 18. ОЧЕНЬ БОЛЬШАЯ РАБОТА

«Из всех владетелей Фальмских к наибольшим дерзаниям расположены бароны Маш‑Магарт.»
Аллерт велиа Семельвенк

1

По староордосскому тракту к Виноградной Заставе Пиннарина приближалась повозка, запряженная двумя мулами.
На козлах сидел Лараф.
На месте возницы Лараф находился впервые в жизни. Править мулами он тоже не умел. На то, чтобы надеть на животных конскую упряжь, он потратил почти час. Вожжи едва не вываливались у него из рук, спина чудовищно затекла от непривычной позы. Повозка ехала очень медленно, завязая в каждой второй луже.
Все окна Виноградной Заставы были ярко освещены. И от этого пронизывающего ночь маслянистого света Ларафу сделалось не по себе. Не то, чтобы в самой по себе Заставе или в свете ламп, отражающегося от стекол, было нечто из ряда вон выходящее. Просто Ларафа наконец‑то нагнала жуть, которую он старательно подавлял в себе последние сутки.
«Отстань!» – огрызнулась книга, когда он втайне от Шоши и Зверды полез в нее за инструкциями.
Разумеется, никакой «тайны» в отношении Зверды не получилось. Стоило Ларафу потянуться к книге, как мул с белым лбом, которого в соответствии с его необычной мастью на Севере Варана непременно звали бы халзанным, повернул к Ларафу свою большую голову и сердито сверкнул глазом.
«Ничего‑ничего, сверкай себе», – зло подумал Лараф, и, расхрабрившись, раскрыл книгу. «Болтать‑то небось не можешь, скотиняка!»
Второй мул – поменьше и более толстоногий, шел рядом с халзанным старательно и даже сосредоточенно. Движения его были довольно неуклюжими, шаг – чересчур тяжелым, но в целом все выглядело достаточно натуралистично. Особенно, если не присматриваться.
Ларафу вдруг вспомнились недавние пререкания барона и баронессы относительно трансформации, которая обоим представлялась унизительной.
«Уж если обязательно с копытами чтобы, так лучше лошадьми!» – басил Шоша.
«Да вы как конь и трех лиг не пройдете! Конь‑то не спотыкливым должен быть. Шаг должен иметь уступчивый, широкий. А у вас он какой?»
«Нормальный шаг! Сноровки моей на двоих достанет!» – заверял Шоша.
«Да сноровка‑то у вас, барон, черепашья!» – издевалась Зверда.
Так или иначе, было решено трансформироваться в мулов – они, дескать, и более медлительные, и более круглые. От них ни стати, ни шага не требуется.
Затем, почти до самых сумерек гэвенги привыкали к мульим шкурам. Учились ходить, фыркать, тянуть за собой тяжесть. Лараф тем временем разбирался со сбруей.
Так началась новая авантюра – проникновение в Пиннарин. Отчего‑то она представлялась Ларафу еще более опасной, чем предыдущие. Правда, своими мыслями его никто не попросил поделиться.
Отчего‑то Лараф был совершенно уверен в том, что офицер Свода, сидящий на Заставе – брат‑близнец сегодняшнего пар‑арценца и сможет тут же с головой выкупить весь кортеж.
У самой Заставы рыжий мул‑Шоша вдруг стал подволакивать правую заднюю ногу. И даже у Зверды в движениях появилась какая‑то усталая корявость.
Хвосты же у обоих животных висели отвесно вниз – ровно и неподвижно. Словно были перебиты палкой или сделаны из витой пеньки и пришиты к задницам суровой нитью. Уши же халзанного напротив непрестанно бегали туда‑сюда, словно бы ходили на хорошо смазанных шарнирах.
К счастью, Лараф почти не разбирался в мулах – в Казенном Посаде не было ни одного. Иначе он волей‑неволей обнаружил бы еще десяток несообразностей и занервничал еще пуще.
– Вечер добрый, – холодно бросил рах‑саванн, стоящий у ворот, и принял у Ларафа его подорожную. – А… из Казенного Посада?
– Из него родимого. Как живет столица? – заискивающе спросил Лараф.
– Живет. Нас переживет, – офицер сложил подорожную Ларафа вчетверо.
В этот момент рыжий мул присел на задние лапы, словно собака. Из‑под его задницы, словно из прорвавшегося бурдюка, со свистом вырвалась струя мочи. Золотистый ручеек споро потек по грязи к самому сапогу офицера.
Халзанный мул подернул ушами и повернул свою крупную голову в сторону рыжего. Ларафу показалось, что халзанный сейчас лопнет от возмущения.
Рах‑саванн никогда раньше не видел, чтобы мулы справляли малую нужду сидя. Он так и застыл с подорожной в руках.
– Эй, что с животиной‑то? – вслух спросил офицер, уставившись на мулов. Струйка мочи тем временем, успела обогнуть его сапог и прожурчать дальше. Истечению, казалось, не будет конца.
– Да шли только что вот… гоп! а тут барсук во‑от такой выскочил на дорогу. Так перепугались бедняги, что прямо вижу сбрендили, – язык Ларафа заворочался с невероятной прытью. – Барсук‑то сами знаете. Даже вымя корове откусить может. А уж мулу и голову оторвет – не побрезгует! Он как захрюкает – так и у быков сразу крышу сносит!
И так далее. На косноязыкого Ларафа снизошло его косноязыкое вдохновение. Он нес какую‑то чушь про барсуков, про пасти на барсуков, про мулов и про раскисшие зимние дороги. Он выложил все, что мог вспомнить и приплести к случаю.
К его счастью, офицер, не спавший вторую ночь из‑за внезапной болезни своего сменщика, не очень‑то его слушал. О существовании барсуков в пиннаринских лесах он слышал первый раз, но мало ли, чего только на свете не бывает.
Рыжий мул окончил справлять нужду. Он поднял измазанный грязью зад с земли и сконфуженно фыркнул. Халзанный нетерпеливо ударил копытом, на лошадиный манер. Это тоже удивило офицера.
– Они езженные у тебя или что вообще? – спросил тот.
– Да езженые, только устали, родные!
– Ну‑ну, – с сомнением сказал рах‑саванн, но все‑таки возвратил Ларафу подорожную. Ничего странного ни в парне, ни в его бумагах, ни в полоумных тварях, наконец… – Что за уродины – не пойму?
– Уродины – это вы верно подметили, милостивый гиазир. Зато дюжие!
– А что в повозке?
– Гроб.
– Чей?
– Одного барона фальмского. Санкута. Его родичи попросили меня переправить.
– Разрешение?
Лараф вынул разрешение, припечатанное печатью канцелярии Свода. Это сразу впечатлило офицера и избавило Ларафа от многих лишних вопросов. Мулы следили за происходящим, высоко задрав головы.
– Место назначения?
– Дипломатическая гостиница. Там меня нагонят бароны фальмские, – оттарабанил Лараф все, что велела Зверда.
Барон фальмский Шоша довольно фыркнул.
Офицер вынул Зрак Истины, бросил через него беглый взгляд на гроб и повозку. Чуткие креветки в Зраке не изменили цвета и не всполошились. Это окончательно решило дело.
– Ладно, Шилол с вами, – устало махнул рукой офицер.
– Здоровьечка вам. И всяческих радостей, – пролепетал Лараф, все еще не верящий в успех.
Повозка с гробом Санкута двинулась к Пиннарину.
Теперь оставалась сущая ерунда. Возвратная трансформация и Большая Работа. Очень Большая Работа.

2

Они шли по Желтому Кольцу Пиннарина – Зверда, Шоша и Лараф. При свете луны всякий мог видеть их усталые, недовольные лица.
Дешевое мужское платье мешком висело на Зверде и трещало на пузе у Шоши.
На Ларафе тоже был кафтан с чужого плеча. Тот, в котором он выехал из Казенного Посада, стал похож на напитанную кровью губку. Пришлось его зарыть вместе с остальным барахлом.
Найти подходящий пустырь для возвратной трансформации оказалось непросто. Пустыри в Пиннарине были гораздо большей редкостью, чем сады или парки. Вслед за тем они довольно долго закапывали, точнее прикапывали и забрасывали всяким мусором гроб с останками Санкута.
К счастью, час был поздний и никому не пришло в голову поинтересоваться, что за трухлявую лодку закидывают землей и прошлогодними листьями трое подозрительных личностей. Пустырь этот имел странное название Пустырь Незабудок.
После того, как самые неотложные дела были сделаны, Зверда и Шоша только и делали, что грызлись.
Зверда ядно распекала Шошу за инцидент на Виноградной Заставе и просто так, для профилактики.
Шоша огрызался и платил Зверде той же монетой. Лараф, который счел за лучшее не встревать, узнал помимо прочего, что из‑за того, что Зверда левша, у Шоши не все ладится с ней в постели.
Разговор баронов, равно как и ночной Пиннарин, содержал в себе много интересного. И, если бы у Ларафа оставались какие‑то силы на то, чтобы различать интересное и неинтересное, он бы непременно так и сделал.
А так, немилосердно навьюченный поклажей, он тихо тащился в арьергарде у баронов Маш‑Магарт и мечтал об одном – о том, чтобы завалиться наконец спать. «Откуда у них столько шмоток? Что в этом тяжеленном бочонке? Гортело? Румяна для Зверды? Что в этом бауле? Кирпичи?» – в отчаянии рассуждал Лараф.
Зверда и Шоша и не подумали взять у Ларафа хотя бы часть вещей. «С нас на сегодня хватит», – отрезала Зверда. Лараф не посмел перечить. Не посмел он и спросить, куда именно они идут.
«Не иначе, как ко дворцу», – решил для себя Лараф.
Фасады становились все богаче, дома – выше, улицы – шире. Больше становилось и мужчин в незнакомой форме. О том, что это солдаты Внутренней Службы, провинциал Лараф, конечно же, не догадывался.
«Не вздумай шарахнуться в сторону», – процедила Зверда, когда Лараф едва не упал без чувств при виде трех вооруженных мужиков с внушительными мечами, которые двигались им на встречу в узеньком переулке.
Когда Баронам Маш‑Магарт наскучила грызня, Зверда снова принялась пичкать насквозь пропитавшегося потом Ларафа руководствами по поводу его грядущего эрхагноррата. Приходилось слушать внимательно.
Наконец они остановились у крыльца высокого здания с белыми статуями крылатых девушек у входа. Груди у девушек были совершенно голыми.
Правда, ниже пупка у них были оперенные птичьи штанишки, оканчивающиеся значительными птичьими когтями, втиснутыми в греовердовую тумбу. Это несколько разочаровало Ларафа.
«Обитель блаженства», – было написано над входом.
«Бордель что ли?» – оживился Лараф.
Но здание было всего лишь гостиницей. Причем, дорогой гостиницей.
Лараф видел, как Зверда расплатилась за день вперед и даже сосчитал монеты.
На эту сумму семейство Гашалла, включая прислугу, могло пропитаться по меньшей мере месяц.
«Ну и обдергаи!» – возмутился Лараф. Столица оказалась такой огромной, такой чужой и вдобавок такой дорогой, что вдруг Ларафу мучительно, нестерпимо захотелось домой. В свою убогую комнату. Назад в прошлое.
Он машинально посмотрел на Зверду, ища в ней жалости к себе. Или хотя бы презрения.
Но Зверда глянула на него так, что Лараф понял: в прошлое дороги нет. А презирать баронесса не в настроении.
– Сейчас ты должен раздеться догола и лечь.
Зверда занималась довольно странным делом. Она рассыпала по полированному полу снятой комнаты муку. Или нечто, похожее на муку.
Эта «мука» находилось в одном из мешочков, которые лежали в тяжеленной переметной суме, которую Лараф мужественно волок от самого пустыря. Пол становился белым.
– Раздеваться догола?
– Да. И побыстрее.
Лараф стал послушно раздеваться. Когда все, кроме штанов было снято, он решил подождать.
Зверда рисовала на «муке» семиконечные звезды. А в это время Шоша, усевшись на огромное ложе, на котором, вероятно, и четыре пары не пихались бы локтями, сливал в золоченый ночной горшок, извлеченный из под ложа, вонючие жидкости из тонких конусообразных флаконов. Горлышки флаконов были запечатаны сургучом. Жидкости были вязкими и имели резкий запах.
Зверда была увлечена работой. Сначала она засечками наметила стороны света.
Затем, воспользовавшись прутиком бересклета, который выломала еще во время последнего «привала», стала рисовать на «мучном» полу знаки.
«Небо» – узнал один из знаков Лараф, этот знак был в книге.
«Тело» – этот знак Лараф тоже узнал.
Но знаки «жизнь», «изменение», «основа», «возвращение» и «последнее возвращение» Лараф не узнал и узнать не мог. Его магическая грамотность не простиралась столь далеко.
Зверда справилась очень быстро. Лараф даже не успел замерзнуть – в апартаментах было довольно‑таки прохладно.
Чувствовалось, что для Зверды Большая Работа – это нечто привычное и даже скучное. «Вроде как Анагеле вышивать», – подыскал подходящую аналогию Лараф.
– Ну, ты готов, мать твою? – вдруг гневно вскинулась Зверда в сторону Ларафа. – Или ты стесняешься своим хозяйством просветить? Так я могу отвернуться.
Лараф стал стягивать штаны. Как назло, лопнула шнуровка и пришлось разорвать пояс. Наконец, он справился. От прохлады и смущения «хозяйство» Ларафа словно бы скукожилось и стало еще менее внушительным (так казалось мнительному Ларафу) и скрылось в густых кущах лобка. Оглядев себя, Лараф едва не заплакал от стыда и отчаяния. Зверда, естественно, и не подумала отворачиваться.
– Не нервничай. Видала я и не такое, – деловито бросила она. – Теперь эликсир. Что там у нас, барон?
Шоша нехотя встал с кровати и вразвалку подошел к Зверде, неся в руках золоченый ночной горшок. На дне горшка виднелась весьма густая субстанция темно‑бордового цвета. Субстанция пахла черной редькой.
– Пить? – предположил Лараф, содрогаясь от отвращения.
– Дурак, натираться! Ты должен втереть это все в ноги, в руки, в голову. Без остатка. Постарайся, чтобы в глаза не попало. Не то будешь слепым гнорром.
Пока Лараф втирал в свое тело бордовую гадость, которая оказалась жирной и теплой на ощупь, Шоша и Зверда стояли у окна. Из окна, между тем, был виден зубчатый край ограды дворца Сиятельной.
Шоша и Зверда держали совет, поминутно указывая в сторону стены. Их лица были нервными и сосредоточенными. Беседа шла, насколько разбирал Лараф, о расстоянии до дворца.
Он догадался, что «Обитель блаженства» бароны Маш‑Магарт предпочли только из соображений близости ко дворцу. Насколько он мог заметить, рачительность, если не скаредность, в ряду остального человеческого, тоже не были чужды гэвенгам.
– Я тебе говорю, восемьсот шагов – это нормально. Работа терпит, – убежденно шептала Зверда.
– А вдруг Лагха сейчас не в своем флигеле? А у Сиятельной, например?
– Да там от любого флигеля до нас не больше восьмисот шагов. Я сама все промерила! Вот этими самыми ногами!
– А вдруг он еще не спит? Рановато для гнорра‑то?
– Спит. Я его распорядок изучила. Насколько у него он есть, конечно.
– Ну тогда легкого нам! – сказал после многозначительной паузы Шоша.
– Легкого! – отвечала Зверда.
Бароны обернусь к Ларафу. Их взоры горели таким странным голубоватым огнем, что Лараф едва не выронил горшок из рук. И вроде бы навидался он за тот день всякого, а привыкнуть к гэвенгам так и не смог. «К такому не привыкнешь», – догадался Лараф.
– Ложись, – потребовала Зверда и указала в то место на полу, где не было никаких знаков.
Перед тем, как последовать требованию Зверды, Лараф не удержался и бросил прощальный взгляд на книгу, которая лежала рядом с пустыми флаконами на необъятной кровати.
Сам факт близости своевольной подруги добавил Ларафу уверенности.
Вместе с тем, начала действовать бурая гадость. Искристое тепло разлилось по телу, мышцы стали более податливыми и силы в них стало вроде как больше.
Стоя возле черты, отделяющей расписную скатерть Большую Работы от остального пространства комнаты, Лараф, наслаждаясь новыми ощущениями в теле.
– Да не стой же как истукан, Лоло! Это опасно! Ты можешь умереть! – в голосе Зверды Ларафу послышалась настоящая тревога и даже страх. То есть чувства столь несвойственные баронессе.
Это убедило Ларафа получше любых аргументов. Он зайцем впрыгнул за черту и улегся, как инструктировала его Зверда, на нужном месте. Широко раздвинув ноги и раскинув руки наподобие гарды меча.
– Умница, молодчина! Разожми кулачки, мой сладкий, – снова услышал Лараф голос Зверды. Но на этот раз он доносился не от окна, где стояла баронесса. А откуда‑то сверху. Из черноты потолка.
А эта чернота тем временем становилась все более неровной, комковатой. В ней, казалось, стали появляться трещинки и островки синего и фиолетового. В какой‑то момент на потолке словно бы зажглись темно‑бурые звезды. Правда, очень скоро они погасли – как и не было их никогда.
Теперь Лараф не видел ни Зверды, ни Шоши. Он не видел, как они вынули из ножен свои мечи и, переглянувшись, стали рядом. Плечом к плечу возле черты.
Он знал, что все происходит правильно, хотя и не слышал шелеста заклинаний и уханья знаков, которые срывались со своих посыпанных мукою мест и падали куда‑то далеко‑далеко вниз. На первый этаж гостиницы, что ли?
Вдруг Лараф почувствовал, что его тело словно бы повисло на крюке, который зацеплен чуть ли не за нижний край его ребер.
Сначала было довольно‑таки больно, но затем боль куда‑то ушла и осталось что‑то вроде легкой щекотки. Тело становилось все легче и переносить висение уже не составляло труда.
Вдруг Ларафу показалось, что у него оторвалась нога. Может быть просто онемела? Он хотел посмотреть на свою ногу и окончательно убедиться во всем самостоятельно, но не смог оторвать голову от пола. Да и не от пола уже, а от какого‑то твердого воздуха – Лараф чувствовал, что пола под ним уже нет.
Он попробовал скосить глаза вниз. Но его глаза не скашивались. Точнее, скашивались только тогда, когда сами хотели. Его воля более ничего не значила. Или значила только когда сама хотела?
Вслед за правой ногой оторвалась и левая, затем осыпались пальцы, сломались кисти и локти, отпали руки. Туловище переломилось пополам, голова раскрошилось и крошево тоже полетело куда‑то вниз. Туда же, куда и знаки. «Чем же я в таком случае думаю?» – спросил себя Лараф, но на этот вопрос не сыскалось ответа.
Мысль об отсутствии «думателя» отозвалась мучительным спазмом всего того, что еще не раскрошилось и не рассыпалось.
Ларафу стало до боли жаль своего старого тела. Того самого неказистого тела, которое он все предыдущие годы только и делал, что презирал и мучил. Он вдруг ощутил такую же тоску по своим родным, настоящим рукам и ногам, по своим кишкам, суставам, ногтям, волосам, глазам и коже, что от нее хотелось плакать и выть. Он заплакал и завыл.
Он звал свою мать, своего отца и даже Тенлиль с Анагелою.
Он проклинал все на свете – книгу, баронов Маш‑Магарт, офицеров Свода, Хофлума и Пергу. Всех тех, кто привел его в эту комнату в «Обители блаженства». И всех тех, кто не смог помешать тому, чтобы он в этой комнате оказался.
Вдруг раздался странный механический гул и его тело замаячило где‑то в вышине. Глаза Ларафа поехали вверх. Тело, его старое доброе тело теперь было похоже на спущенное бычье легкое. Оно стало словно бы двухмерным. И плоские глаза Ларафа смотрели на Ларафа с укором и мольбой. Видение это было жутким и Лараф почувствовал, что если сейчас не закроет глаза, то, верно сойдет сума. Но глаза не закрывались.
Ему было очень больно, очень тоскливо и очень страшно. Он висел между двумя безднами и ни одна из них не хотела назваться его домом.
«Почему они меня не предупредили!? Почему не предупредили!?» – повторял Лараф одну и ту же фразу. Повторял по внутренним часам что‑то около года. Но год окончился. И наступил новый. Новый год не обладал никакими свойствами. «Это то самое небытие, про которой говорилось в книге», – догадался Лараф.
– Госпожа Зве‑е‑ерда! – позвал он в отчаянии.
Тишина, казалось, длилась больше десятилетия. Но вдруг дырчатую черноту над его головой прорезал тоненький бордовый луч. «Это голос Зверды», – понял Лараф сам не зная как.
– Не бойся, дурачок! Не бойся! Скоро увидимся!
Голос был тихим, глухим, едва различимым. Словно бы говорили откуда‑то издалека. Из Старого Ордоса, например. Но только Лараф каким‑то чудом мог расслышать.
Прошел еще год и Лараф почувствовал, что его двухмерное тело растворяется в воздухе над ним как мед в кипятке. А его воображаемые «глаза» словно бы вмуровывает в черноту сон.
Внезапно в его безвременье пошел теплый дождь. Он смыл Ларафа вниз и вместе с ним унеслись все его мысли.
Он «проснулся» от того, что слева от него кто‑то словно бы чихнул.
Становилось светлее. Источник света тоже находился где‑то поблизости. Еще один год ушел у Ларафа на пробуждение. Тем временем, чихнули еще раз и этот звук окончательно разорвал звездчатую черноту безвременья вокруг.
Превозмогая боль, Лараф попробовал скосить глаза. И на этот раз ему это удалось!
Он лежал на мягкой кровати с атласными простынями. В комнате было достаточно темно. Окна были забраны бархатными занавесями, но лунный свет умудрялся просачиваться сквозь щели.
Рядом с ним лежала женщина. Ее каштановые волосы разметались по подушке, а руки были раскинуты в стороны. От женщины пахло жасмином. Сквозь прозрачный пеньюар Лараф смог разглядеть крепкую грудку с аккуратным соском.
Но, и это Лараф знал как то, что он Лараф, а может даже и лучше, на разглядывание женщины у него нет времени. Об этом его предупреждала Зверда.
«Теперь надо встать, подойти к двери и кликнуть слугу по имени Эри», – Лараф читал в своем мозгу как в книге.
Ноги плохо слушались. Встав с кровати он едва не потерял равновесия.
– Эри! – позвал Лараф, но никто не отозвался. Женщина беспокойно завозилась во сне.
«И сказать Эри… чтобы тотчас же принес воды!» Так учила Зверда.
Лараф с трудом открыл тяжелую и совершенно незнакомую дверь, за которой, как подсказывала ему интуиция, и должен ждать его слуга Эри.
«И чтобы поживее!» – мрачно добавил от себя Лараф.

3

– Лараф уже там. Но еще не оклемался, – вполголоса сообщила Зверда Шоше.
– Хоть бы не сдох по дороге, – буркнул Шоша.
– Не сдохнет. Он парень крепкий. Но главное – довольно‑таки везучий.
– Везение – есть категория эфемерная, – ввернул умное словцо Шоша. – Сегодня в наличии, завтра – уже нету. Может сегодня у него как раз невезе…
– Заткнитесь, барон, – прошептала Зверда и, сдвинув брови, уставилась в место, где располагалось Сердце Большой Работы.
Обнаженное тело Ларафа, которое все это время было совершенно неподвижным и даже в некотором смысле мертвым, едва заметно пошевелило мизинцем правой руки.
Зверда выразительно посмотрела на Шошу и подняла свой тяжеленный, неженский меч.
– Пора, – Шоша подтолкнул Зверду к черте. – И без сантиментов. Плотногодие творить – это одно. Но враг есть враг.
– Ох и умны вы сегодня барон, на удивление! – бросила сквозь сцепленные зубы Зверда и шагнула внутрь круга.
Слова Шоши больно задели ее самолюбие. Тем больнее, что она и сама знала, что ей жаль убивать Лагху, который вот сейчас придет в себя в теле Ларафа. И что она и сама осознает, что боится, что ее рука дрогнет, когда на беззащитную шею Лагхе‑Ларафу нужно будет опустить меч. И она ненавидела себя за малодушие.
Конечно, любовью здесь и не пахло. Конечно, чувству к Лагхе было далеко до чувства к Вэль‑Вире или даже к Шоше. И все‑таки, чтобы сравнивать, нужно, чтобы было что сравнивать!
Зверда сама точно не могла определить, какую струну в ее душе задел варанский гнорр. Но он был так наивен, так красив и так не по‑фальмски галантен! Он, в отличие от Шоши, действительно стоил ее, действительно мог укоротить ее распоясавшееся самомнение. И с ним, чтоб он сдох, действительно никогда не было скучно!
Даже когда гнорр, подобно щенку, глупо расточал свои силы на то, чтобы физически обладать ею, он был мил и удивительно остроумен!
Возможно, если бы не недавнее нападение людей из Свода, Зверда решилась бы на свой страх и риск проделать другую, более сложную и опасную Большую Работу.
Такую, которая вместо обмена телами между Ларафом и Лагхой имела бы другой результат – например, чтобы семя души Лагхи оказалось бы на время плененным в теле глиняного человека. Такую, чтобы убивать гнорра не было необходимости. Но теперь было уже поздно.
На неправильную трансформацию Зверда и Шоша потратили слишком много драгоценной энергии.
Их вместилища личной силы практически опустели.
И ни о каких «выкрутасах», как выразился бы Лоло, не могло быть и речи. Но главное – нападение офицеров Свода было прямым предательством, перечеркивающим все то неподлое, что было между гнорром и фальмской баронессой.
Теперь Зверда почти не сомневалась в том, что проклятых лучников подослал Лагха, чтобы освободиться от своей привязанности к ней. И не в обычаях Зверды было спускать мужчинам предательство.
Тело Ларафа открыло глаза, но все еще было не в состоянии повернуть голову. Зверда стояла над ним с обнаженным мечом в руках. Она знала, у нее есть еще несколько минут. В эти несколько минут единственное, что сможет делать Лагха в своем новом теле – это говорить. Это в лучшем случае. В худшем – будет говорить она сама. Зверде было что сказать гнорру.
– Как вам спалось, мой милый предатель? – холодно спросила баронесса. – Как видишь, я жива и здравствую. Неожиданно, правда?
Тело Ларафа пошевелило губами и издало нечленораздельный хрип.
– Правда‑правда, – ответила за гнорра Зверда. – Ты, небось, уже заказал мне гроб и велел доставить сотню розовых тюльпанов, чтобы достойно проводить свою последнюю любовь в Святую Землю?
Тело Ларафа лишь шморгнуло носом. Глаз Ларафа, тот самый, на который покушался ворон, дергало тиком.
– Но я не такая дура, как ты думал, мой милый друг‑дружочек. На сей раз я тебя обыграла. Как тебе нравится твое новое тело? И куда только подевались наши богатые кудри? Наши стройные ноги и руки с длинными ухоженными пальцами? Наша кожа цвета топленого молока? Их нет. Вот такой он, новый дом твоей гадкой души, Лагха. Единственное, что я могу сказать тебе в утешение, это то, что тебе не суждено прожить в этом доме долго. Поскольку мне придется тебя убить.
Зверда была так поглощена своим монологом и наблюдением за телом Ларафа, что не заметила, как пол под ней тихонько задрожал. Если бы белый магический порошок покрывал пол совершенно ровным слоем, она не услышала бы вообще ничего. Но из‑за того, что в скатерти Большой Работы имелись изъяны, кое‑какие звуки она все же пропускала. Правда, эта была лишь одна сотая тех звуков, которые мог слышать Шоша.
Тем временем, лицо Ларафа приобрело осмысленное выражение. Это означало, что времени на выяснение отношений осталось совсем не много. Рисковать и подвергать себя опасности честного поединка с гнорром, пусть даже и пребывающем в теле Ларафа, Зверда не хотела.
А слова лились рекой.
– Одного я не могу понять. И, надеюсь, сейчас, когда ты сможешь наконец‑то говорить, а не мычать словно слабоумный, что ты объяснишь мне это обстоятельство. Объяснишь перед тем как умереть. Мы неплохо трахались с тобой, ведь правда? И мы оба получали немалое наслаждение. Для меня это значило не то чтобы много. Но и не то чтобы мало. Я не могу понять, что это значило для меня. Но любопытство донимает меня. Скажи мне, Лагха, что это значило для тебя?
– Фэнеари‑ле гайстхай‑жу‑ле! – прошептали губы Ларафа.
– Что?
– Фэнеари‑ле гайстхай‑жу‑ле чиой?
– Что он говорит? – спросила Зверда, машинально оборачиваясь в сторону Шоши, которого, конечно же, не было видно, поскольку он стоял по ту сторону черты.
– Фу‑ты пропасть! – выругалась Зверда.
Уж очень неожиданно было слышать такие звуки от Лагхи.
Конечно, она знала, на каком языке говорит Лагха. Но не ожидала, что Лагха заговорит именно на нем. Неужели она ошиблась и гнорр вовсе не уроженец Юга? Неужели он из Северной Лезы?
А если нет, то какого Шилола он говорит на полузабытом языке отсталого народа, народа колдунов и зверовщиков, народа, прикипевшего задницей к своим нерпам, и росомахам, к своему унылому краю черных заснеженных пустынь?
Зверда, конечно, быстро сообразила, что именно говорило тело Ларафа. А говорило оно всего‑навсего «мне больно» или «почему мне так больно». Выметя самые отдаленные уголки своего мозга Зверда, наконец, собрала для себя кое‑какие обноски наречия Северной Лезы.
– До‑ни гайстхай‑их жолай! – сказала Зверда, что означало в первом приближении патетическое «ты заслужил эту боль». – Е‑ини жи! («И даже большую»)
Тело Ларафа пробормотало нечто, что Зверда сумела перевести для себя как «я ничего зла не делал для вас богатая госпожа!»
Зверда опешила. Заподозрить Лагху в том, что он придуривается, Зверда не могла. После воплощения в новом теле ни один человек не способен придуриваться. Стало быть, гнорр сошел с ума! Зверде стало страшно. Пол под ней легонько покачнулся влево‑вправо. Но ей не было дела до таких мелочей!
– Говори по‑варански, Шилол тебя разнеси! – закричала Зверда.
Гнорр поднял голову и уставился на Зверду глазами, которые показались ей совершенно безумными.
– Я нездраво говорю на варанский! Иже во царствии Ре‑тарском обретаюси, – сказал гнорр.
Вдруг в голову Зверде закралась страшная догадка. Большая Работа действительно удалась. И она действительно грамотно прочла все указующие на это знаки. Но только телами обменялись не Лараф и Лагха, а Лараф и какой‑то другой человек, тот самый, что в «царствии Ре‑тарском обретается».
«Постой‑ка, – сказала себе Зверда. – Но разве существует сейчас Ре‑тарское царство? Да оно уже три сотни лет, как достояние бардов! Ре‑Тар – провинция Харренского Союза. Это знают даже дети. „Неужто я влезла в Нижнее Небо Мертвых?“ – содрогнулась от нутряного ужаса Зверда, – „Бедняга Лоло! Будет тебе теперь эрхагноррат и царствие Ре‑тарское в придачу!“
– Ты кто? – спросила она, отступая от лежащего мужчины к черте.
– Есть я Кальтом Лозоходцем, – отвечал Лараф ровным, словно бы стальным голосом. – Кто есть ты?
«Кто бы ты ни был, а убить тебя придется», – превозмогла свой страх Зверда и подняла меч.
Но не успела она занести меч в длинном замахе и сделать полное движение по обезглавливанию неведомого ей, невежественной по части большой истории Круга Земель баронессе, Кальта Лозоходца, как две руки схватили ее сзади за талию и поволокли прочь со скатерти большой работы.
От неожиданности Зверда по‑девичьи ойкнула и выпустила из рук меч. Спустя секунду она осознала, что неожиданные руки принадлежат барону Шоше. Она закричала что‑то наподобие «Подожди, идиот!»
Но Шоша, казалось, не был намерен ее слушать.
От резкого выхода за границы Большой Работы у Зверды отнялись руки, закружилась голова и ее чуть не вырвало. «И вырвало бы, если бы было чем», – подумала она.
Шоша вытащил ее из комнаты в коридор, с целеустремленностью молодого медведя, выволок на лестницу, ведущую к выходу на улицу.
На лестнице было полно богато одетых людей. Они орали на разных языках, бились в истерике и толпились у выхода на улицу. Зверда закрыла глаза. Ее все‑таки вырвало желчью и желудочным соком. Расталкивая всех и вся, Шоша выволок Зверду на свежий воздух.
– Что вы сделали, дегенерат? – спросила Зверда, когда он усадил ее на мостовую. Чьи‑то ноги сновали вокруг. – Я же не успела окончить!
– Сейчас без нас все окончится! Это землетрясение, Зверда! Это землетрясение!
Только тут до располовиненного между двумя реальностями сознания Зверды дошло, что брусчатка под ее задом скачет наподобие необъезженного жеребца.
И что парадный козырек крыши «Обители блаженства», украшенный малоприличными, но весьма художественными скульптурными изображениями птицедевушек, медленно заваливается на запруженное людьми крыльцо.
– Хвала Шилолу, это был не Лагха, – прошептала Зверда на ухо Шоше и уткнулась в мускулистое плечо мужа.
– Кто бы это ни был, стены прибьют его не хуже твоего меча, – утешил баронессу Шоша.

ГЛАВА 19. «ПРИЯТНОЕ СВИДАНИЕ»

«Сам‑один я город победил!
Сам‑один я город загубил!
Йоги‑йоу! Йоги‑йоу!
Сам‑один всех девок полонил!
Сам‑один добычу разделил!
Йоги‑йоу! Йоги‑йоу!»

Привальная песня Дома Лорчей

1

Наскоро помывшись и переодевшись, Эгин, еле волоча ноги от усталости, присоединился к ночному веселью. Таково было настоятельное требование госпожи Ели.
Вторым настоятельным требованием госпожи Ели было уложить Есмара спать. «У нас вечеринка для взрослых», – объявила она. «У меня своих слуг хватает, твой мальчик может отдохнуть», – сказала Еля, но Эгин и не думал перечить. У Есмара после приключений у костра и долгой дороги и так слипались глаза.
Вечеринка и впрямь была «для взрослых».
Правда, в Варане, в те времена, когда такие «вечеринки» еще не были запрещены, они назывались оргиями. Это слово уцелело и в современном Эгину языке. Только мало кто помнил, что именно оно обозначает.
Стоило Эгину зайти в зал, который указал ему слуга, как он обнаружил, что является единственным одетым человеком на этой вечеринке.
Все остальные гости в количестве трех дюжин были абсолютно голыми.
Мох причинных мест, дородные бюсты, крупики крепких девичьих задов и распущенные косы – все это было очень странно видеть Эгину, который в буквальном смысле только что вышел из дремучего леса.
На самого Эгина, впрочем, никто не обратил внимания. Там были занятия и поинтересней. Только хозяйка посчитала нужным ввести Эгина в курс дела.
– Сначала мы играли в фанты на раздевание, – пояснила Еля.
– Надо понимать, выигравших не было? – предположил Эгин.
– Отчего же! Выиграла я и вон тот щеголь со шрамом на груди.
– Но все‑таки, вы тоже разделись? – Эгин красноречиво вперился в острую грудку хозяйки Девичьего замка.
– Разделась. Но это было уже потом.
– Что же произошло «потом?»
– Потом мы решили сыграть в «приятное свидание». И вот – игра продолжается! – Еля обвела зал озорным взглядом.
Основная часть игроков была сосредоточена вокруг высокого кресла.
На нем сидела обнаженная пухленькая молодая брюнетка с чрезвычайно обильно опушенным лобком. Глаза брюнетки были завязаны черной бархатной повязкой. «Она водит», – догадался Эгин.
Перед ней, на расстоянии вытянутой руки стоял дородный мужчина лет сорока с абсолютно гладким белым пузом и непропорционально крохотными ягодицами.
Действуя одной рукой, девица ощупывала чресла и живот мужчины. Ее губы что‑то шептали – Эгину показалось, она перебирает мужские имена.
– Она должна определить, кто перед ней и громко назвать мужчину по имени, – пояснила Еля.
Слепая рука девицы нахально ползала по телу мужчины, обходя, правда, детородный орган.
Притихшие зрители смотрели на процесс со значительным интересом. Однако, похабных комментариев Эгин к своему удивлению, не услышал.
– Подсказывать запрещено, – пояснила Еля.
Как вдруг притихшие было зрители взорвались воем и воплями.
В ту же минуту поджарый парнишка, по виду чей‑то паж‑переросток, сбегал за кувшином воды и, под одобрительные возгласы зрителей, вылил воду на голову тому самому мужчине, которого ощупывала брюнетка.
Брюнетка разочаровано захныкала. Встряхнув мокрой головой, мужчина отошел прочь, конфузливо ссутулившись. «Следующий!» – объявил распорядитель игры.
– Чем провинился партнер этой трогательной брюнетки? – шепотом поинтересовался Эгин у Ели, чья царственная осанка ничуть не страдала от отсутствия корсета.
– Его нефритовый жезл стал твердым. Это запрещено правилами игры. Он получил наказание и выбыл.
– По вашим правилам выходит, что когда чресла обхаживает своей ручкой милая девушка, нефритовый жезл должен оставаться мягок, как размороженная хурма? – не удержался Эгин.
Еля презрительно фыркнула.
Ее губы скривились в такой презрительной гримасе, что Эгину впору было подумать, что своим вопросом он выставил себя персоной невыносимо невежественной.
Однако, судя по тому, что отходить от Эгина Еля не собиралась, он хоть, может, и был для нее персоной невежественной, но не был невыносимой.
Теперь возле брюнетки стоял высокий и тощий, как жердь, молодой человек.
Его манера двигаться показалась Эгину развязной. Но по тому, что тот никак не мог расправить плечи, Эгин догадался, что несмотря на показную свободу нрава, молодой человек очень стесняется. Брюнетка принялась за него.
– Простите мне мое невежество, госпожа Еля, но мне не удается понять, в чем смысл игры, – признался Эгин.
– Смысл игры – в приятном свидании, – ехидно улыбнулась Еля.
– Тогда объясните мне, почему вы называете «приятным» свидание, происходящее при двадцати свидетелях. Свидание, при котором нефритовый жезл должен притворяться, что скончался, не приходя в сознание! Возможно, мои представления о «приятном» и «неприятном» свиданиях не совсем отвечают тем, что разделяют здесь, в Харренском Союзе. Но я варанец – гость из мира, где действуют Уложения Жезла и Браслета!
– Это очень хорошо, что вы варанец, – загадочно улыбнувшись, сказала Еля. – Но ведь то, что вы видите – это еще не свидание.
– Тогда что?
– Лишь прелюдия к нему. Когда Тэс, – Еля указала на брюнетку, – угадает, кто стоит перед ней, угаданный станет ее кавалером, с которым чуть позже у нее и состоится то самое приятное свидание. И тогда нефритовый жезл сможет делать то, что ему больше нравится. До времени же он должен сохранять спокойствие, как пристало любовному орудию благородного мужа.
«Любовное орудие благородного мужа!» – мысленно повторил Эгин. «Как это звучит! Сюда бы пару рах‑саваннов Опоры Благонравия, чтобы поучились, как следует выражаться! «
– А если Тэс не захочет идти на приятное свидание с человеком, которого она ощупью все‑таки узнает?
– Тогда она может попытать счастья еще раз. Может ей подвернется кто‑нибудь, кто нравится ей больше.
– А если не подвернется? – настаивал Эгин.
– А если не подвернется, то может попробовать и в третий раз.
– И?
– Если она угадает и в третий раз – получит мою диадему, – самым изящнейшим манером Еля тронула ажурную диадему, венчавшую ее голову, указательными пальцами обеих рук.
– Недурственный утешительный приз! Теперь мне ясна причина того неослабевающего интереса, с которым зрители следят за игрой.
– Ничего вам не ясно! Тэс – жена наместника Западной Области. Она может засовывать себе в задницу по одной такой диадеме каждый день и по две по праздникам. Приз ее точно не интересует.
– Какая вы грубая, – хохотнул Эгин, не в силах оторваться от замысловатого татуированного цветка, который притаился прямо над опрятным треугольничком лобка госпожи Ели.
– Я действительно немножко грубая, – совершенно серьезно сказала девушка. – Но зато я дочь харренского сотинальма.
Это сообщение заставило Эгина оторваться от созерцания татуированного лотоса.
Дочь харренского сотинальма? О Шилол! Каких‑то три часа назад он снес голову белому волку‑оборотню. Теперь, оказывается, попал в гости к дочери сотинальма…
– Это неожиданно, – признался Эгин.
Глаза Ели удовлетворенно блеснули.
– Поэтому я могу себе позволить быть грубой.
– Вы можете себе позволить практически что угодно, – развел руками Эгин.
Зрители снова завыли и захлопали. Эгин и Еля обернулись к играющим. Однако на этот раз за кувшином никто не побежал.
Тэс встала с кресла и, сдернув повязку, взяла под руку долговязого молодого человека.
Под одобрительное улюлюканье пара направилась в сторону занавешенной тяжелой гардиной двери в противоположном конце зала.
У самой двери молодой человек обернулся к зрителям и торжествующе помахал рукой.
Лицо у него было до безобразия глупым. Вдобавок, он покраснел до самых корней волос. Наверное, не веря в свою удачу.
– По‑моему, прежний кандидат на приятное свидание был несколько более приемлемым, – сказал Эгин на ухо Еле.
– Мне тоже так кажется. Только и Тэс можно понять. Сколько можно трахаться с собственным мужем? Думаю, она просто делала вид, что не может его опознать. Специально.
Эгин не нашелся что ответить на это доверительное сообщение. «Хороши семейные игры у них здесь в Девичьем замке!»
Место водящего заняла женщина с двумя тяжелыми рыжими косами, скрученными над ушами наподобие кренделей. Женщине было за тридцать, но, признал Эгин, она все еще была исключительно хороша собой.
– Это моя двоюродная сестра, – шепнула Еля.
Присмотревшись к женщине, на глазах которой распорядитель игры как раз завязывал бархатную ленту, Эгин отметил едва уловимое сходство между сестрами.
Тот же длинный тонкий нос, тот же спокойный лоб, те же крепкие чуть выдающиеся вперед резцы. И Еля, и ее сестра были удивительно хороши для женщин с безупречной аристократической родословной родственниц сотинальма.
– Может, хотите поучаствовать? – предложила Еля.
– Боюсь, играть со мной будет неинтересно.
– Стесняетесь?
– Немножко. Но дело не в этом.
– Тогда в чем?
– В том, что кроме вас больше никто не знает меня по имени. И Ваша замечательная кузина не сможет назвать мое имя, даже если предположить, что ей удастся меня узнать.
– Разве вам мало того, что вас могу назвать я? – двусмысленно улыбаясь, спросила Еля.
Чтобы не длить внезапную паузу, Эгин снова повернулся к играющим.
«Приятное свидание» было в самом разгаре – водящая пыталась определить имя своего кавалера по запаху.
Крылья ее ноздрей двигались во всю нюхаческую мощь. Спустя минуту она громко назвала имя. Зрители разочарованно заныли – очевидно, имя кавалера раскрыли чересчур быстро.
– За что я не люблю свою кузину – так это за прагматизм. Понюхала, узнала – и в койку. Ни одного лишнего движения! – Еля, казалось, тоже была недовольна.
Однако, место водящей снова оказалось свободно.
– Может, вы тоже хотите сыграть? – предположил Эгин.
– Не хочу.
– Вы что, не играете в «приятное свидание»?
– Обычно играю. Но сегодня у меня уже есть кавалер.
– И кто же он, если не секрет?
– Мой кавалер? Это вы, – на лице дочери харренского сотинальма расцвела весьма нецеломудренная улыбка.

2

Эгин был рад уйти из зала, где играли в «приятное свидание», который, как ему казалось, больше походил на баню, в которую забыли подать пар, чем на место, где приятно провести ночь.
И обществу Ели он был в общем‑то тоже рад. Единственное, во что ему верилось с некоторым трудом, так это в то, что, назвав Эгина «своим кавалером», Еля была серьезна.
И хотя бесстыдная нагота девушки вроде бы свидетельствовала об обратном, все это сильно походило на розыгрыш. «Ночной гость и дщерь харренского сотинальма!» – неплохое название для фарса», – подумал Эгин.
– Пейте, – Еля предложила Эгину кубок, когда они сели на ковер возле камина.
Тесная комната, в которой они очутились, была протоплена до духоты. В целом же она поразительно напоминала покои для тайных свиданий госпожи Стигелины, в которых не так давно Эгин провел ночь с Овель.
Те же гобеленчики с сенокосом, те же соблазнительные фигурки полуодетых девчонок, прижимающих букеты к грудям. Эгину показалось даже, что он дышит тем же спертым столичным воздухом – воздухом разврата, происходящего по заранее оговоренному расписанию.
Эгин вежливо пригубил из кубка и поставил его рядом с собой на пол.
– Вам не нравится вино?
– Мне нравится. Но вы ведь тоже не пьете!
– Я уже достаточно набралась. Насосалась, как клоп, – объявила Еля. – А вы еще даже не пьяны.
– А что, это совершенно обязательно?
– Не волнуйтесь, от этого вина ваш нефритовый жезл не претерпит ущерба, – подмигнула Эгину Еля.
– Я и не волнуюсь. Ваша непосредственность достойна восхищения, госпожа Еля, – сказал Эгин и сделал еще два глотка.
– Моя непосредственность стоит ровно столько же, сколько стоит куча лошадиных яблок на проселочной дороге. Я готова обменять ее на что угодно более полезное, – отмахнулась Еля.
– В таком случае достойна восхищения ваша честность, которая…
Но Эгин не успел окончить этот комплимент. Поскольку в этот момент Еля положила свою длиннопалую руку ему на плечо.
Волна колючего тепла покатилась вниз по телу Эгина.
Эгин судорожно схватил губами воздух. Его зрачки расползлись вширь, а сердце стало биться в два раза чаще. Такого сногсшибательного эффекта аютское, по его наблюдениям, обычно не давало. «Неужто приворотное зелье?» – успел спросить себя Эгин.
Сейчас же Эгин почувствовал такое острое желание, что его едва не перегнуло пополам. Его ладони увлажнились. В самом основании позвоночника словно бы ерзал массивный огненный шар.
Эгин бросил на хозяйку Девичьего замка вопросительный взгляд и обнаружил, что Еля смотрит на него с холодным вниманием врачевателя, отсчитывающего пульс на смертном одре больного.
С исступленной нежностью Эгин поцеловал руку девушки, тщась передать ей губами хотя бы толику того жара, который раскаленной лавой растекался по его кровеносным сосудам.
Но лицо Ели казалось холодным и отстраненным. Эгин в буквальном смысле не знал, что делать дальше. Да и стоит ли делать что‑нибудь, он тоже не знал. Уж очень особенные манеры были у дочери харренского сотинальма.
– Раздевайтесь, – сказала Еля будничным голосом.
Приложив к этому неимоверные усилия, Эгину удалось совладать с той бешеной вспышкой желания, которая едва не разорвала в клочья ему нутро.
– Ну же, раздевайтесь, – повторила Еля.
Эгин легко вскочил на ноги, подавляя предательскую дрожь в пальцах. Он сбросил жилет, скинул через голову рубаху, спустил рейтузы.
Еля внимательно следила за всеми этими манипуляциями, храня непроницаемую мину.
Пристальным взглядом она прошлась по хорошо сложенному телу Эгина от макушки до пяток и заявила:
– Ваш нефритовый жезл свидетельствует о том, что вы не так хорошо держите себя в руках, как можно подумать, глядя на ваше равнодушное лицо.
– Но я не уверен, что…
– Значит, будьте уверенней, – Еля ободряюще улыбнулась.
В следующий момент она опустила спину на ковер и, накрыв груди ладошками, бесстыдно раздвинула ноги.
– Госпожа предпочитает традиционные варанские ласки? – наклонившись к самому уху девушки спросил Эгин.
Вместо ответа Еля требовательно обхватила его бедра своими ногами и буквально наскочила на препятствие.
Ринувшись вперед со всей пылкостью первого прикосновения, Эгин, однако, скоро получил отпор, смутивший его своей неожиданностью.
Еля стиснула его бедра своими со значительной для своей комплекции силой.
– Двигаться нельзя, – прошептала она. – Лежите и не двигайтесь.
«Что за новости?» – смолчал Эгин, отдавая себе отчет, что лежать вот так и не позволять себе двигаться – практика потрудней бега по пояс в воде с деревянными щитками на икрах.
Но Еле, казалось, такое устроение было милей традиционных варанских ласок.
Ее губы зашептали что‑то очень нежное на языке, о существовании которого Эгин даже не подозревал. Судя по ритму, девушка читала стихи. Или заклинания?
– Не отрывай своего взгляда от точки между моими бровями, – вдруг сказала Еля, перейдя на харренский. – Это важно.
Эгин последовал ее совету, и неожиданно для себя ощутил, как где‑то в самой глубине его естества начинает набирать силу нечто более ценное, чем привычка двигаться вперед и возвращаться назад.
Спустя минуту Еля вынудила Эгина перевернуться на спину. Этот сладкий переворот так извел Эгина, что быть спокойным и сдержанным стало совсем трудно.
Теперь хозяйка Девичьего замка оказалась лежащей сверху в той позе, в которой только что над ней торжествовал Эгин.
Ее подтянутые бедра располагались между бедер Эгина, в то время, как браслет и жезл по‑прежнему пребывали в неподвижном единстве.
Пару раз Еля совершала движения, которые обыкновенно совершают мужчины, но, попытки Эгина двинуться ей навстречу были встречены страстным протестом.
– Прошу тебя – не двигайся.
Эгин догадался, что движения Ели были подчинены одной‑единственной цели – сохранить твердость его нефритового жезла. Что ж, Эгин не возражал, преданно глядя в точку между тонкими бровями своей неожиданной подруги.
– Когда я дойду до счета пять, ты должен будешь закрыть глаза, – сказал Еля и по тембру ее голоса, по ее интонации Эгин определил, что она находится на пороге глубокого и совершенно необычного экстаза. Каждое слово давалось ей с усилием, словно бы она преодолевала боль, чтобы сказать его.
«Раз!» – шепнула Еля и ее губы буквально прилипли к губам Эгина.
«Два!» – и Эгин ощутил как его кожа и кожа Ели стали одним целым.
«Три!» – и Эгин почувствовал, как его душа начала плавиться, подобно маслу, оставленному на солнце.
«Четыре» – Еля содрогнулась всем телом и прикусила нижнюю губу своими сильными резцами так сильно, что Эгин почувствовал во рту вкус ее крови. Из точки между бровями девушки словно бы вырвался сноп света, который омыл Эгина с ног до макушки, сделал его глухим и слепым.
Слово «пять» Еля уже произнести не смогла. Да Эгин и не смог бы его расслышать, поскольку в этот миг для него не существовало ничего, кроме внутренней вселенной собственного тела, у которого не было границ, не было веса, не было очертаний. Пожалуй, в этот миг он почувствовал себя бессмертным.
– Ты молодец, – сказала Эгину Еля совсем скоро. Через час или через четыре.
Эгин снова закрыл глаза. На этот раз до полудня.

3

– Почему ты выглядишь как аристократ, а твои волосы коротки, как у солдата?
– Потому, что я не аристократ.
– Но ты выглядишь и ведешь себя, как благородный, – не отступалась Еля.
– Меня так воспитали, – нехотя отвечал Эгин, которому казалось крайне неуместным посвящать Елю в подробности своей воистину дурацкой биографии. Уж очень не располагала к этому обстановка.
Они стояли во внутреннем дворе Девичьего замка.
Вещи Эгина и Есмара были погружены в сани, застеленные медвежьими шкурами и запряженные четверкой свежих коротконогих лошадок.
Две из них были подарены Эгину и Есмару от имени харренского сотинальма. Между прочим, от того же самого имени Еля преподнесла Эгину с Есмаром Преимущественную подорожную, поскольку без нее, по ее уверениям, их не пустили бы даже в окрестности Суэддеты. «Вот уж воистину такая подтирка и упоминания не стоит» – отрезала Еля. Эгин даже не успел рассыпаться в благодарностях.
Есмар азартно швырял снежки в поварят, носивших на кухню корзины со снедью. Те исподтишка отвечали ему слаженными залпами.
Эгин и госпожа Еля, укутанная в черно‑каштановую соболью шубу, стояли возле парадного крыльца.
За ними подглядывали изо всех окон, включая окно голубятни – в окне второго этажа Эгин различил заспанное лицо Елиной кузины, Тэс и ее мужа.
Но Еле, казалось, было плевать. Она старательно делала вид, что ничего особенного не происходит. Но только печальный проблеск ее глаз, чуть более влажных, чем вечером накануне и учащенное дыхание говорили Эгину об обратном.
– Можно, я напишу тебе письмо в Пиннарин? – вдруг спросила Еля.
– Это невозможно.
– Я понимаю – жена, все такое, – скривилась девушка.
– У меня нет жены. Но нет и адреса.
Еля впилась в душу Эгина своим умными глазами. Но в глазах Эгина не было ни нежности, ни грусти. Может, только самая малость. Еле удалось различить в них один лишь каштановый отблеск локона госпожи Овель исс Тамай. А может, то была тень, упавшая на лицо Эгина с крыльев пролетевшего сквозь низкие тучи ворона.
– Ну, тогда скатертью дорожка, – Еля обиженно вздернула носик и, круто развернувшись на месте, царственно двинулась к дверям. Там, старательно подражая статуям, стояли двое лакеев.
– Если бы я не любил другую, я полюбил бы тебя, Еля. – шепотом сказал ей в спину Эгин.
Но Еля сделала вид, что не расслышала. Ей было неожиданно грустно. Но не отменять же из‑за этого, Шилол раздери этот траханый Варан, урок верховой езды?

ГЛАВА 20. СУЭДДЕТА

«Подозреваю, жить без тела довольно скучно. «
Олак Резвый

1

В Суэддету Эгин и Есмар прибыли утром того же дня, вечером которого Эгин должен был лицезреть развоплощенного гнорра. Таким образом, Эгин едва не опоздал.
И хотя воодушевить Лагху было, собственно, нечем, Эгин с исступлением бросился на поиски той самой городской бойни, где должен был проявиться призрак.
«Что за странное место избрали Пути Силы, чтобы выйти на поверхность?» – спрашивал себя Эгин, шагая через окоченелый и запорошенный снегом пустырь. Даже неезженой дороги, ведущей к бойне, он отыскать не сумел.
Старый снег был испещрен следами хорьков, крыс и кошек. То там, то здесь виднелись желтые метки бродячих собак и кучки птичьего помета. Человеческих следов Эгин не приметил, что немало его обрадовало. Меньше всего сейчас ему хотелось объяснять сторожам или идиотскому ночному патрулю, что именно он ищет в этих местах морозной ночью.
Наконец, за облысевшей березовой рощей показались деревянные павильоны городской бойни. Павильоны не имели окон и были совершенно темными. От них веяло жутью и заброшенностью.
Вдруг Эгину вспомнилось, что, вследствие особого почитания Кабарги Апраэдири, в Харрене запрещено забивать животных в период от зимнего солнцестояния до солнцеворота. То есть в период, когда легендарная мать‑кабарга ходила чреватой своей чудесной дочерью Иэ, которую харрениты считают покровительницей домашнего благополучия, ответственной также и за приплод скота.
«Посмотрел бы я на этого чистюлю Лагху, если бы не кабарга Апраэдири! Небось, пришлось бы разговаривать, стоя по колено в свиной крови. Или нематериальные гнорры вместе с телом лишаются и брезгливости?» – полушутя‑полусерьезно размышлял Эгин.
Трухлявая дверь оказалась незапертой и громко хлопала при каждом порыве ветра.
Эгин вошел внутрь, на всякий случай окинув предварительно черную утробу помещения Взором Аррума. Внутри не было никого. Только кучка летучих мышей сгрудилась в дальнем углу между потолочными балками в бесчувственном сне без сновидений.
До восхода луны оставалось несколько минут. Эгин сел на край подсобного помоста и закрыл покрасневшие от усталости глаза. Вдруг где‑то за спиной раздался звук, похожий на звон хрустального кубка, о край которого легонько ударили столовым кинжалом. Словно бы какая‑то важная струна оборвалась в сердцевине ночи.
Эгин взглянул в сторону двери. «Ну конечно же! Луна взошла!»
– Эгин? Вы все‑таки успели! – из тяжелой темноты павильона послышался знакомый голос. Однако его обладателя все еще видно не было.
– Я же дал вам свое слово!
– Что значит «слово» в ситуации, когда его некому давать? – мрачно парировал невидимый гнорр. Он приближался.
– Некому? Но я дал его вам!
– Тогда можно выразиться иначе: что значит слово, данное призраку?
– Оно значит то же самое, гиазир гнорр, что и слово, данное человеку.
– Я недооценивал вас, Эгин. Точнее, недооценивал вашу преданность мне, – голос гнорра смягчился. Теперь призрак был совсем‑совсем близко.
– Но в подземельях Капища Доблестей вы говорили нечто совершенно обратное. Тогда мне показалось, что вы уверены во мне.
– Хорошая башня при плохой игре. Что мне оставалось делать, кроме как говорить, что я вам безгранично доверяю?
– Ничего.
– Вот именно, что ничего. Но теперь я действительно доверяю вам, Эгин.
В этот момент Лагха стал медленно проявляться из черного воздуха бойни. Вначале молочным туманом проступили стройные очертания его фигуры, затем наметились желтым сиянием контуры лица и рук, после черными солнцами засияли глаза, заструились по плечам волосы с синеватым отливом. Насколько Эгин мог сравнивать с предыдущим разом в Нелеоте, в целом призрак Лагхи стал еще менее ярким, еще менее материальным.
Как и в первый раз, Эгин подошел к призраку гнорра и условно поцеловал перстень на его руке.
– Что слышно о магиях развоплощения? – спросил гнорр, отбрасывая свою волнистую черную гриву за плечи.
– Признаться, за то время, что прошло с ночи нашего последнего разговора, я не сумел узнать ничего, кроме того, что вас следует искать в Суэддете, а затем в Ите.
– Это я как раз видел. Я все прекрасно видел, пока собственно, компас не начал работать и меня, прозаически выражаясь, не сдуло. Вы, Эгин, отлично справились с этой ужасающей процедурой. Вы даже не осознали ее важности, а ведь вам запросто могло снести голову ветром из колодца с Измененной водой. Я сам проделывал эту ворожбу однажды, в бытность свою Кальтом Лозоходцем. Правда, тогда мне не нужно было искать перо птицы Юп, я знал, где оно находится. Нужно было только протянуть руку и взять. Да и младенца я тоже присмотрел заранее. А вот с Измененной водой и глиняной чашей я намучился изрядно!
– Значит, вы всегда знали, что вода бывает Измененной?
– Конечно же да.
– Но почему же тогда вы не поделились своим знанием с пар‑арценцами и аррумами? Я, например, был уверен, что Измененной воды не существует в природе, что вода неизменяема…
– А зачем пар‑арценцам и аррумам знать об Измененной воде? Да если бы кого‑нибудь из них волновал этот вопрос хотя бы так же, как волнует результат последнего петушиного боя на площади Треножников, я Вас уверяю, Эгин, очень скоро этот некто знал бы об Измененной воде все. Свод – это плохая школа. Свод – это свора ленивых и агрессивных псов. Считанные аррумы хотят что‑либо знать. И, как правило, именно они погибают первыми среди интриг, в экспедициях, по неосторожности. Вам, Эгин, просто повезло. Вы знаете много. И вы еще живы!
– Это исправимо, – процедил Эгин. – На пути в Суэддету у меня было одно странное приключение, которое…
– Я догадываюсь, что это было за приключение, – перебил Эгина гнорр. – Некая молодая особа совершила с вами обряд шен‑ан‑аншари.
– К своему сожалению, я не знаю о каком обряде идет речь, – признался Эгин с некоторой неохотой. Роль недоучки при всезнающем гнорре всегда изрядно угнетала его. А играть другую в сущности получалось очень редко.
– «Шен‑ан‑аншари» на древнехарренском означает «почитание небесного пола». С тех пор, как у вас в Варане завелась Опора Благонравия, это стало трудно объяснять, нет подходящих слов. Но, в сущности, речь идет об особой сексуальной технике, направленной на пробуждение способностей к божественному экстазу.
– В самом деле? – Эгина вдруг словно бы подхватило вихрем воспоминаний о Девичьем замке. Сладкое, легкое дыхание Ели… Стены, увешанные пасторальными гобеленами, словно бы расступаются, а затем смыкаются… лицо Ели, одухотворенное утоленной страстью, ее соленая, словно бы жертвенная, кровь на губах…
– Эгин, что с вами?
– Прошу меня простить, гиазир гнорр. Воспоминания.
– Воспоминания – это наше все, Эгин. Я, например, тоже только ими и был занят последние недели, помимо редких бесед с вами и, некогда, с Ямером. Вспоминаю, вспоминаю, вспоминаю. Уже начинает надоедать.
– Не сочтите за наглость, гиазир гнорр… но, все‑таки, как вы узнали о том… ну, скажем так, об обряде почитания?
– Я не узнал. Я увидел. У вас, Эгин, между бровей теперь маленькая точка, лилово‑голубая.
Эгин машинально коснулся указательным пальцем места между бровями и потер кожу пальцем.
– Она не нарисована. Поэтому ее не смоешь и не сотрешь пальцем. Она как бы вросла в ваше тело. Или выросла из него – как сказать. Последователи этого культа, который мне, впрочем, никогда не импонировал, называют это пятнышко «звездой». Она появляется у тех, кто впервые совершил обряд. Конечно, ее почти никто не видит, кроме посвященных в этот культ. И тех, кто имеет такое же особое зрение, как я. Затем, если вы практикуете эту странную любовь со своей «жрицей», спустя некоторое время точка становится жирней, разбухает и превращается в… превращается в «лютик», меняет цвет на желтый! Не могу вспомнить, какие еще ступени предусматривает служение «небесному полу», но совершенно уверен, что на вершине иерархии – «лиловый лотос».
– Лотос? – Эгину сразу вспомнилась татуировка над лобком госпожи Ели.
– Именно. Неужто вам повезло повстречать настоящую жрицу лотоса? – с хитрым прищуром поинтересовался Лагха.
– Я не уверен, но эта девушка была очень необычной. Я видел у нее татуировку…
– О‑о, значит это была всего лишь начинающая! Жрица лотоса никогда не станет применять насилие в отношении своего тела и истязать свое лоно бритвой и чернилами. И все‑таки, насколько я теперь понимаю, вы имели в виду совсем не это приключение.
– Не это. В стороне от Суэддетского тракта, близ Девичьего замка, на меня напал обращенный волк.
– Девичий замок! О, как я сразу не догадался! Ну конечно! Знаменитое гнездо порока. Послушайте, Эгин, а не Елей ли звали вашу жрицу?
Эгин без воодушевления кивнул. Не иначе как гнорр помогал течению беседы легкой телепатией.
– Не сердитесь, Эгин. Согласитесь все же – не каждый день варанские путешественники сходятся с дочерями сотинальмов. Конечно! Как я стал недогадлив! У Ели всегда была слабость к гибким тридцатилетним блондинам с чувственными губами и манерами уездных учителей правил и этикета.
Гибкий блондин Эгин не удержался от улыбки.
– Еля – очень сильная союзница. И меня радует то, что вы с ней подружились.
– Вы тоже знакомы с Елей?
– Конечно же – да. Мы встречались с ней однажды. В охотничьем домике харренского сотинальма на празднике Цветущей Груши. Сайла тогда назвала ее «козюлей».
– И вы тоже с ней…
– Конечно же нет, – поспешил Лагха. – У нас с вами, Эгин, и без того достаточно точек пересечения.
Имени Овель Лагха, конечно же, не произнес. Но Эгину и так было понятно, что за точка имеется в виду и где она расположена.
– Так что там, все‑таки, оборотень? – Лагха деликатно сменил тему разговора. – Вам удалось одолеть его?
– Удалось. Не скажу, чтобы это было легко. Мне пришлось драться на пределе моих способностей. Я никогда не думал, что офицер Свода Равновесия настолько мало значит, если любой колдун‑перевертыш может запросто…
– Я всегда говорил – не следует переоценивать Свод. Есть колдуны и поискуснее пар‑арценцев. А все потому, что пар‑арценцы, в отличие от колдунов, почти не пользуются магией плененных духов. Особенно сильны колдуны Лезы. Их искусства простираются так далеко, а их способность прятаться и скрываться столь примечательна, что никакие жрецы Гаиллириса не в состоянии искоренить их или поставить себе на службу. Приходится делать вид, что Северной Лезы не существует. Свод Равновесия был бы просто невозможен на Севере. Все офицеры сошли бы с ума раньше, чем поймали первого ведьмака. Как голодная лиса при виде мышиного полчища. Смею надеяться, вы заметили, как смердит магией Нелеот?
– Он смердит магией почти так же сильно, как Храм Кальта Лозоходца.
Лагха расхохотался над той серьезностью, с которой Эгин произнес эти слова.
– И, представьте себе, любезный Эгин, вот на этот вертеп я пожертвовал в общей сложности две тысячи золотых авров!
– Его построили вы? – удивился Эгин.
– Конечно же нет! – Лагха зашелся в смехе еще пуще. – Храм заложили через десять лет после смерти Кальта. Он благополучно просуществовал до наших дней. Но не мог же я, ставши гнорром, не пополнить ряды покровителей этого замечательного заведения, отгроханного в мою честь! Естественно, все пожертвования были анонимными. Но Ямер и еще пара преданных мне лично людей всегда были в курсе дела.
– Так вот откуда радушие, с которым меня встретил Ямер…
– Как вы догадливы, Эгин!
Эгин потупил взгляд. В самом деле, мог бы спросить у Лагхи и раньше.
– Этим оборотнем был Дрон из Нелеота, – продолжил свой рассказ Эгин, которого неприятно удивила невесть откуда взявшаяся у гнорра манера уводить разговор в сторону от основной темы. – Я украл у этого Дрона перо, для того, чтобы сделать компас. Он счел, что я смертельно его обидел. Обернулся волком‑князьком и сделал попытку откусить мне голову, когда я и мой спутник Есмар заночевали в лесу.
– Надеюсь, вы его убили?
– Нет. То есть волка‑то я убил. Но Дрону, кажется, все‑таки удалось уйти.
– Вы видели обращенных животных после того инцидента?
Эгин напряг память, но ничего, ровным счетом ничего не шло ему на ум. С другой стороны, попробовал бы Дрон напасть на него по дороге в Суэддету! Ведь по приказанию Ели до самых городских ворот их сани сопровождал эскорт из четырех вооруженных парней, одним из которых, кстати, был тот самый детина, у которого Эгин одалживал его огромный ласарский лук.
– Нет. Обращенных животных я не видел.
– Значит, вам удалось порядком обескровить вашего врага. Какое‑то время он не посмеет к вам сунуться. Но не теряйте бдительности, Эгин! Отнюдь не каждый колдун умеет обращаться. Тем более, в волка. Это похлеще, чем порчу наводить, это требует больших знаний и даже мужества. Уверен, на пути в Ит он попытается напасть на вас еще раз.
– Спасибо за предупреждение. Значит, вы совершенно уверены в том, что в следующий раз вы проявитесь в Ите?
– Уверен. Как и в том, что вы туда за мной потащитесь.
– Здесь вы правы, Лагха. И все‑таки, я хотел бы знать, что мне следует делать? Прошло уже достаточно времени, а дело не сдвинулось с мертвой точки, – сказал Эгин озабоченно.
– С мертвой точки оно как раз сдвинулось.
Эгин вопросительно посмотрел на Лагху.
– Но только сдвинулось в сторону худшего, – пояснил гнорр.
Насколько Эгин разбирался в настроениях гнорра, Лагха был далек от того, чтобы иронизировать.
– Разве вы не видите, любезный Эгин, – продолжал гнорр, – что мое сияние становится все более слабым?
– Я это вижу, Лагха.
– Разве вы не видите, как мне сложно просто говорить с вами? Как сложно удерживать главную мысль? Выбирать самую важную тему? Бывает, я с легкостью ловлю ваши самые «плотные» мысли или страхи, то и дело смеюсь невпопад и рассказываю вам истории, в которых вы не нуждаетесь? Развоплощение продолжается, оно идет полным ходом…
– Я вижу, Лагха.
– В волшебном театре Ита, там, где нам суждено встретиться снова, вы увидите меня как серебряное облачко ледяной росы. Это облачко будет по‑прежнему шутить с вами и отпускать колкости. Но пройдет месяц и это облачко навсегда исчезнет. Растворится в лунном сиянии на поверхности озера Сигелло. Растает в буквальном смысле этого слова.
– Но что же делать, Лагха? Что же делать!? – Эгин почти кричал. – Мне не хватает знаний. Я даже не знаю, чего именно мне не хватает!
– Вам не хватает везения, Эгин, – тихо сказал Лагха. – Я не вправе винить вас в этом. Если уж мне не хватает знаний для того, чтобы решить, как вернуть свое тело, глупо требовать этого от вас. Приходится рассчитывать на Пестрый Путь. Ведь привел же вас Пестрый Путь к Убийце Отраженных!
– Но что следует делать, чтобы залучить везение?
– Следует ждать. Везение – это дичь. А дичь – это терпение. Прежде, чем применить ко мне магию развоплощения, мой охотник тоже выжидал и таился. Он выжидал долго. И напал на меня только тогда, когда был уверен: я действительно обессилел, потерял бдительность и осторожность…
– Простите мне мое невольное любопытство, но что именно нанесло такой урон вашей силе и вашей бдительности? – спросил Эгин, рассчитывая на то, что, возможно, в ответе будет содержаться какой‑то ключ, какое‑то скрытое от самого гнорра указание.
Лагха взглянул на Эгина так пристально и недобро, что у того сжало спазмом горло. Было ясно, что, в отличие от чужих секретов, к своим собственным тайнам Лагха относится с большим трепетом. Но Лагха все‑таки решился на откровенность.
– Во‑первых, в день развоплощения я был подле Жерла Серебряной Чистоты. Я бросил в Жерло фрагмент Хвата Тегерменда. Наверное вам, как бывшему офицеру Свода, не нужно объяснять, что это означает – уничтожить в одиночку предмет такой силы? Во‑вторых, здесь замешана женщина. Прав был Ибалар – если хочешь властвовать, запрети себе любить. Но ведь прежде мне всегда это удавалось! Выражаясь проще, всему виной женщина.
– Зверда?
– Да. Я очень надеялся, что она придет мне на помощь. Я чувствую в ней мощь, но главное – у нее другой взгляд на вещи. Возможно, этим ее взглядом можно проникнуть в тайные плетения судьбы, в непроницаемые коконы, где дремлют тайны развоплощений… Эгин, я звал ее! Звал из Нелеота. Но…
– …Но она не откликнулась, – подсказал Лагхе Эгин.
– Все верно. Но главное, иногда мне кажется, что даже здесь, в абсолютной тишине инобытия, я слышу ее лирический смех. Только не могу понять, над чем именно девочка так заразительно смеется.

ГЛАВА 21. МЕЧТЫ СБЫВАЮТСЯ

«В таком искусстве, как магия, главное вовремя воскликнуть: „Получилось!“
«Семь Стоп Ледовоокого»

1

– Эри. Э‑эри, – твердо сказал Лараф, входя в гостиную.
Ему никто не откликался.
«Может, я что‑то делаю не правильно? Или слугу зовут не Эри?» – подумал Лараф.
Все было таким незнакомым и таким холодным! На языке чувствовался неприятный кислый привкус. Как казалось Ларафу – той самой «муки», которой Зверда посыпала пол.
– Гхе‑гхе! – кашлянул Лараф, чтобы означить свое присутствие.
Яркий свет причинял нестерпимую боль его глазам.
Чудовищный аскетизм обстановки гостиной уязвлял его рассудок.
Проклятый слуга Эри, паренек не старше него, сладко посапывал в кресле, над которым, словно светильник, висел массивный колокол.
Колокол был хрустальным, а по его бокам струилась посеребренная резьба.
«Мещанство», – фыркнул Лараф, вспоминая инструкции Зверды, которые призрачной толпой теснились в его мозгу.
Безмятежное лицо Эри было покрыто веснушками, а рыжие ресницы чуть вздрагивали. «Это он, – решил Лараф. – Эри – рыжий. Это Зверда говорила».
Эри был в полном придворном облачении, которое отнюдь не поразило Ларафа своим великолепием. «Тю, – подумал он, – и это называется дворец… Да в гостинице и то побогаче одевались!»
– Кхе‑кхе, – Лараф не без труда сделал два шага в направлении кресла.
«Сейчас устрою тебе как спать на посту!» – злорадно подумал он.
Из всего потенциального богатства возможностей, которые мог подарить ему эрхагноррат, право третировать слуг казалось ему в настоящий момент самым сладким выигрышем.
Кому‑то же нужно отомстить за все те мучения, которые он вытерпел за последнюю неделю! Все равно кому.
Лараф решил подкрасться к Эри и для начала как следует отхлестать его по щекам.
Однако не то что красться, а даже ходить в этом новом теле оказалось чудовищно сложной задачей.
Ощущения походили на те, которые он испытал, когда впервые сел в седло. И все вроде бы правильно делаешь, а устаешь невыносимо, да и выходит в конечном итоге неважно.
Пыхтя и потея, Лараф выбрался на середину комнаты.
Его босые ноги утопали в ковре чуть ли не по колено. Из носа вытекла капля какой‑то белесой жидкости. Дышать получалось только через левую ноздрю. Правая была словно воском запечатана.
Лараф вытянул руки, как слепой, и сделал еще один шаг. И еще один.
К счастью, сон Эри был крепким и по‑юношески безмятежным.
Вдруг слева от него словно бы что‑то мелькнуло в ярком пламени четырех масляных ламп. Еще один слуга?
Едва не потеряв сознание от испуга, Лараф обернулся. О Шилол! Всего лишь стена. На стене зеркало.
Во рту у Ларафа пересохло. Он моргнул и снова открыл глаза. А потом помахал рукой. Вполне синхронно его поприветствовал господин из зеркала.
«Так это ж я!»
На Ларафа глядел высокий стройный мужчина.
Черная лава волос господина спускалась до самых лопаток.
Его лицо имело самый утонченный по варанским канонам абрис – овальный. Едва выдавались крепкие скулы, он был гладко выбрит.
Прямые широкие брови, раскинувшиеся словно крылья далекой пустельги. Тонкий длинный нос. Чувственные, сочные губы, лишенные, впрочем, и намека на изнеженность. Глаза, впрочем, по мнению Ларафа, были немного великоваты для мужчины.
Лараф открыл рот и аккуратно попробовал нижний ряд своих новых, белых, прямых зубов указательным пальцем. Зубы были настоящими. Слюна – мокрой.
Перстень гнорра подмигнул Ларафу своим магическим глазом.
Он подошел поближе к зеркалу и, уткнувшись в него носом, посмотрел в свои глаза. Они не выражали ничего, кроме усталости и испуга.
Лараф еще долго крутился перед зеркалом, рассматривая себя то так, то эдак.
Приподняв батистовую ночную сорочку, он придирчиво рассмотрел свои эстетично оволошенные ноги, то, что повыше, живот с аккуратной шерстяной дорожкой, широкую грудь… Он бы любовался всем этим богатством еще долго, но вдруг его рассудок шепнул ему, что получится нехорошо, если кто‑нибудь, например, проснувшийся Эри, застанет гнорра рассматривающим свой член возле зеркала.
Он опустил ночную сорочку и снова начал разглядывать свое новое лицо. Постепенно им овладел восторг воровки, которой посчастливилось безнаказанно разжиться свадебными драгоценностями супруги харренского сотинальма.
«С такой писаной физией, глядишь, и баронессу Зверду трахну. Дайте только время», – в шапкозакидательском угаре хмыкнул Лараф.
Уж очень хороша была его длинная шея, обернутая в легкий корсет прекрасно развитой мускулатуры!
Лараф влюбился в свое тело с первого взгляда и даже, что было для него редкостью, сам не стеснялся себе в этом признаться. Но самое главное: он теперь не хромал! Его ноги снова были ровными и сильными!
Теперь тот испепеляющий страх, который он пережил несколько часов назад, страх расстаться со своим старым, хромоногим телом сына Имерта окс Гашаллы, казался ему нелепым.
Даже усталость на время отступила. Любопытство толкало Ларафа на то, чтобы вертеться перед зеркалом с неутомимостью барышни на выданье. Хотя для стороннего наблюдателя он сейчас больше походил на балаганного медведя при исполнении.
Как вдруг во время очередного осмотра Лараф заметил, что тесемка его ночной сорочки…тесемка этой сорочки… Лараф ахнул… Тесемка уходила куда‑то прямо внутрь его ключицы! Лараф подергал за тесемку. Нет, она не прилипла! Эта идиотская тесемка прямо‑таки вросла в его тело. Лараф отпрянул назад. Зеркало услужливо возвернуло ему гримасу неподдельного ужаса.
«Ну конечно! – догадался Лараф, стуча зубами. – Я‑то был голый во время трансформации! А гнорр ведь спал в сорочке! Вот и произошло то же, что и с гэвенгами после воскрешения! Хорошо хоть Лагха не при мече спал!»
Несмотря на попытки призвать свой разум к повиновению с помощью чувства юмора и выдернуть, оторвать страховидную тесемку, Лараф не мог даже пошевелиться. Нечто исключительно пугающее виделось ему в этой процедуре – вырывать что‑то, вросшее или, скорее, вплавившееся в твое тело. Пусть – в новое тело. Но все‑таки твое!
Если бы Лараф получше разбирался в Северном Начертании и Большой Работе, он сообразил бы, что с телом гнорра при переселении душ произошло как раз совсем не то же самое, что с гэвенгами во время взрывной трансформации в гэвенг‑форму человек. Однако это не имело для него сейчас никакого значения. Если б Зверда, будь она рядом, объяснила Ларафу, в чем же дело, он ответил бы: «Да какая хрен разница, вовкулацкая погадка!»
Когда нечеловеческим усилием воли Лараф заставил себя снова подойти к зеркалу, сзади раздался какой‑то шорох – это Эри во сне устроился поудобнее, переложив голову на правое плечо.
Но Лараф не успел осознать этого.
Его локоть судорожно двинулся вбок и сбил на пол принадлежности для причесывания, висевшие на особых крючочках возле правого края зеркала.
Посыпавшаяся мелочь застучала по полу.
В мгновение ока Эри оказался на ногах.
В руках у него был салонный меч. В глазах стеной стояла отвага и готовность действовать: убивать или звать охрану флигеля – не важно.
Лараф увидел отражение стоящего Эри в зеркале и неловко распрямил свою ссутулившуюся спину.
Беспокоиться о тесемке теперь не имело смысла.
Были задачи и поважнее – например, чтобы ею не обеспокоился кто‑нибудь другой.
Лараф прикрыл свою ключицу ладонью, стараясь выглядеть небрежным и сонным. И медленно повернулся к слуге.
В голову ему пришло спасительное воспоминание о том, что он собирался устроить Эри выволочку.
– Я, между прочим, звал тебя, остолопа!
– Звали? – на лице Эри отразилось крайнее недоумение.
– Да. Тебя. Звал. Чуть горло не ссадил.
Слова давались Ларафу с большим трудом, горло и впрямь саднило. Но проклятый слуга и не думал смущаться. Напротив, он был удивлен. «Неужели что‑то не так?» – заволновался Лараф.
– Горло? – переспросил тот.
– Именно.
– А почему же вы не позвонили? – Эри указал в сторону хрустального колокола с посеребренными боками.
Тут до Ларафа дошло.
Чтобы позвать слугу, нужно было дернуть шнурок из скрученных шелковых веревок с золотой ниткой. Так, наверное, всегда поступал настоящий гнорр. Тот шнурок, что болтался в изголовье кровати, на которой он очнулся.
Про такие шнурки Лараф слыхал еще в Казенном Посаде. Кажется, Анагела, начитавшись какой‑то столичной муры, мечтала завести себе такой же и гонять с его помощью свою единственную служанку по прозвищу Заячья Губа. Да только отец дал ей укорот, отодрав вожжами.
«Шилолова веревка! И Зверда хороша! Не могла уже сказать!» Конечно, Лараф понимал, что предусмотреть буквально все Зверда никак не могла. Да и в спальне гнорра она вряд ли когда‑нибудь бывала.
– Там что‑то случилось со шнурком… Надо будет посмотреть, – промямлил Лараф, корчась, как от боли в животе. – Мне нездоровится.
На лице Эри промелькнула тень беспокойства. Он уже подскочил было к Ларафу, но тот вовремя остановил его жестом.
– Послать за Знахарем? – предложил слуга.
– Успеется… – прокряхтел Лараф, с ужасом осознавая, что непоправимо переигрывает. – Лучше принеси мое платье.
Слуга застыл в нерешительности. «Опять что‑то не так?» – у Ларафа так потели ладони, что на сорочке, в том месте, где он держал руку, проступило влажное пятно.
– А то платье – забрать? – предположил слуга, указывая в сторону спальни.
– Правильно, забери, – поспешно согласился Лараф.
«Еще одна промашка! Шилол пожри эту баронессу! Платье‑то в спальне было!»
– А какое изволите доставить?
– Светло‑серое. С золотыми… змеями… – Ларафу смутно вспомнилось какое‑то из указаний Зверды, относившихся к разделу «гардероб».
– Вы хотите сказать, с тритонами?
– Ну да… с тритонами… Очень голова болит.
Провожаемый встревоженным взглядом Эри, Лараф поковылял к кушетке, держась за живот.
– Гиазир гнорр, может все‑таки Знахаря?
– Ты мне тут Совет Шестидесяти не разводи! – прикрикнул на Эри Лараф. – Сам знаю, что делать!
Получилось довольно громко и достаточно грозно.
– Прошу меня простить, – опустил голову Эри.
– Прощаю. Принеси лучше воды…
В этот момент дверь спальни распахнулась и на пороге показалась та самая женщина с каштановыми волосами. «Это его, то есть моя жена. Овель».
Жена терла глаза и жмурилась. Личико ее было недовольным.
Протерев глаза, она впилась в Ларафа возмущенным взглядом, в котором, как показалось ему, сквозила неприязнь.
«Хороша!» – подумал Лараф. Но вступить в разговор с незнакомкой в соблазнительном пеньюаре не осмелился.
– Что тут происходит? – спросила она.
– Ничего… Мне очень нездоровится, – затянул свою волынку Лараф, страдальчески закатывая глаза.
Во взгляде женщины появилось нечто, похожее на материнское участие. Она, кажется, больше не сердилась.
«Все бабы такие – нужно только бедненьким прикинуться!» – обрадовался Лараф.
– Хочешь, я помассирую тебе спину? – участливо предложила Овель и подошла совсем близко.
Через газ пеньюара он мог различать все детали ее женственности, вплоть до темного треугольничка кудряшек внизу живота, и эти детали весьма мешали Ларафу изображать недомогание.
Овель и Эри, который, видимо, хотел еще что‑то спросить, но опасался перебивать госпожу, смотрели на него во все глаза.
Лараф почувствовал себя человеком, прыгающим со льдины на льдину. Льдины маленькие и вертлявые, они качаются и не ровен час… не ровен час… кто‑нибудь заметит эту шилолову тесемку! Лараф притиснул ладонь к ключице. Мышцы предплечья уже сводило судорогой.
– Мой бедный гнорр! – усмехнулась Овель и села на край кушетки. – На тебе и впрямь лица нет!
Эри уже открыл дверь, чтобы отправиться выполнять его поручения.
Как вдруг Лараф понял, что если он останется с Овель один на один, то совершенно обезумит. И вот тогда его обязательно раскроют.
Вдруг выяснится и раскроется все. Все станет очевидным: и Большая Работа, и тесемка, и все то, что произошло днем с пар‑арценцем, и даже книга! И тогда – сырые подвалы Свода, вши, пытки. В лучшем случае. А в худшем – всепоглощающая воля кого‑то из магов Свода…
Он почувствовал себя слабым и беспомощным. Зажатым в кольце коварных врагов в розовых пеньюарах с эмблемами Свода. Ему мучительно недоставало «Семи Стоп Ледовоокого».
«Нужно посоветоваться со Звердой!» – решил Лараф с лихорадочной быстротой.
И хотя их уговор со Звердой предполагал, что на связь с ней он выйдет только утром, после того, как позавтракает, Лараф решил, что ничего дурного не случится, если он позовет ее сразу же. Сразу же! Не‑мед‑лен‑но!
– И еще одно, Эри! – бросил Лараф вслед слуге. – Вели от моего имени охране немедленно доставить ко мне баронессу Зверду велиа Маш‑Магарт и ее супруга барона Шошу. В данный момент они пребывают в гостинице «Обитель блаженства».
Уже стоя в дверях, Эри обернулся.
– Прямо сейчас? – Эри кивнул в сторону черноты за окном.
– Прямо сейчас. И побыстрее!
Совершенно неожиданно Овель, как ужаленная, вскочила со своего места. Крылья ее ноздрей гневно трепетали, а брови столкнулись над переносицей парой рассерженных овечек. Губки были поджаты.
«Форменная ведьма!»
От ласкового участия не осталось и следа. Теперь Овель была действительно сильно рассержена. Только Лараф никак не мог взять в толк чем.
Стоило Эри закрыть дверь, как Овель подошла в Ларафу и, стоя перед ним, залепила ему звонкую оплеуху.
Пощечина была такой крепкой, что Лараф даже подался назад и ударился головой о стену. Щека горела, из глаз сыпались искры.
– Ублюдок! Такая низость! Приводить эту потаскуху в мой дом! Что скажет тетя!? – Овель трагически всхлипнула и, прошагав в спальню, что было сил хлопнула дверью.
«Ну и расклады у них тут во дворце!» – присвистнул Лараф, когда наконец‑то остался один.
Но не успел он как следует расслабиться на кушетке, как пол под ним задергался и откуда‑то с севера послышался такой грохот, словно небеса, которым наконец‑то надоело висеть, попросту свалились.
Под окном послышались вопль о помощи. Увесистый кусок штукатурки свалился Ларафу на голову и сознание его на время помутилось. В комнату ворвались трое дородных парней при оружии и, схватив его под руки, поволокли из комнаты прочь, на улицу. Один из них держал над драгоценной головой гнорра большой круглый щит, двое других прикрывали господина с боков.
– Слишком много для одного дня, – прошептали губы Ларафа.
– Что вы сказали, милостивый гиазир? – переспросил мужской голос.
Это был голос Эри.
Лараф лежал на лавочке, которую окружали кусты можжевельника. Его тело было накрыто покрывалом из песцового меха.
– Шилол это все раздери! Вот, что я сказал! – и Лараф снова погрузился в ледяную дрему.

2

Вокруг происходили такие необычные и жуткие вещи, что даже бесстрашная Зверда позволила себе на время утратить свое бесстрашие.
Всего за несколько минут мир вокруг полностью изменился.
Отовсюду слышался титанический грохот – это рушились массивные здания Желтого Кольца.
В морозном воздухе клубилась пыль, а бледный лунный свет сообщал ей сводящее с ума призрачное свечение.
Вокруг все беспрерывно вопили и орали.
На глазах у Зверды упавшая колонна задавила сразу четверых. А пятый, которого колонна только придавила, ревел так, что кровь закипала в жилах от жути.
Шоша беспрерывно сквернословил. Довольно скоро, правда, его словарный запас иссяк и он замолчал, укрыв Зверду в своих медвежьих объятиях.
Наверное, можно было бы куда‑то побежать. Да вот только Зверда понимала, что бежать бесполезно.
Они все еще стояли недалеко от входа в гостиницу, поскольку это место было окружено чем‑то вроде садика и сравнительно мало пострадало. Желающих постоять там, правда, только пребывало. Видимо, достоинства места были очевидны не только Зверде.
– Только давки нам не хватало, – мрачно заметил Шоша, когда бурный поток дико завывающих горожан влился в водоворот столь же дико вопящих аристократов с Красного Кольца.
– Как вы думаете, барон, может это и есть конец дней, тот самый День Охарада? – свой вопрос Зверде пришлось прямо‑таки прокричать в ухо Шоше.
– Нет. Не День Охарада, – отчеканил Шоша.
Как бы возражая словам Шоши, крыша «Обители блаженства», выдержавшая все предыдущие толчки, просела внутрь здания.
– Смотри, скоро с нашего места можно будет увидеть Пиннаринский маяк… – Зверда была готова заплакать от перенапряжения и страха, но именно поэтому молчать ей казалось невыносимым.
– Не знаю, как насчет маяка, но кое‑что я уже вижу. Лучше бы я видел маяк! – мрачно проорал Шоша и указал Зверде куда‑то в толпу.
Со стороны дворца прямо через оголтевшее человеческое стадо, бесцеремонно расталкивая людей ножнами, локтями и кулаками, к ним приближались несколько офицеров в высоких касках с белыми гребнями. Это была личная охрана Сайлы исс Тамай.
Они шли к ним, они шли за ними, козыряя именем Сиятельной княгини – и в этом у Зверды не было никаких сомнений. Коренастый бородач, судя по всему – командир, указал на них своим спутникам.
– По‑моему, мы здесь становимся лишними, – сказала Зверда.
– Согласен. Вы готовы бежать?
– Готова.
– Я пойду первым. А вы сейчас привяжетесь кушаком к моему поясу. Чтобы не потеряться.
Но не успели они образовать связку и начать протискиваться через толпу в направлении, противоположном дворцу, как Шоша уперся в грудь какого‑то скользкого молодца со стеклянными глазами.
Не успел Шоша впечатать в челюсть молодцу свой увесистый фальмский кулак, как молодец вполне неприметно пнул его окованным носком сапога под колено. Да так, что Шоша едва не умер от пронзившей его позвоночный столб боли. Оковка была не простая…
Не успел барон опомниться, как услышал:
– Прекратите сопротивление. Приказано немедленно доставить вас ко дворцу.
– Но позвольте, какое там «немедленно»? Не видите, что вокруг творится, что ли? – в негодовании зашипела Зверда.
– Приказ. Нас это не интересует.
– Желаю вам, отроче, чтобы вас стеной припечатало. Может, это вас наконец заинтересует, – буркнул Шоша.
В такой давке он не мог ни вынуть из ножен меч, ни достать змееживой бич.
Зверда видела: препираться бесполезно. Сопротивляться – нежелательно. И солдаты из охраны княгини, и люди из Свода с прытью рыночных жуликов, способных перемещаться по ярмарочной площади в любом направлении и при любом стечении народа с уведенной мошной в руках, окружили их со всех сторон.
Дурные предчувствия нахлынули на баронессу. Вспомнилась неоконченная Большая Работа и этот сумасшедший тип, назвавшийся Кальтом Лозоходцем, царем ре‑тарским. То‑то понравится царю в теле Ларафа!
И Лагха улыбался так загадочно во время их последней встречи… «Может, какой‑то идиот из гостиничной прислуги проявил необычайную сметливость и донес в Свод, пока я была поглощена Большой Работой? Ведь понятно же, что комнаты могут просматриваться как минимум через Зрак Благонравия!»
Зверда бросила прощальный взгляд на гостиницу. Здание хоть и выглядело плачевно, но все‑таки стояло. Это означало, что пришелец Кальт запросто мог и выжить.
В этот момент Зверде хотелось только одного: чтобы еще один мощный толчок превратил «Обитель блаженства» в курган из каменного крошева, с которым перемешаются кости хромоногого тела Ларафа и душа сумасшедшего выскочки, «царя Ре‑тарского».

3

– Гиазир гнорр… Гиазир гнорр…
Лараф открыл глаза.
Земля все еще приплясывала, вдали по‑прежнему грохотал гром. Но только Ларафу было все равно. К нему возвратились бодрость и спокойствие. Как ни странно, короткий сон‑забытье освежил его.
– Ну я гиазир гнорр. И что теперь? – Лараф сел на лавочке и уставился на Эри.
Только тут он обнаружил, что из‑под песцового покрывала торчат его босые ноги. Он все еще был в ночной сорочке.
– Вы ведь велели доставить баронов Маш‑Магарт?.. – с некоторой неуверенностью в голосе начал Эри.
Лараф помнил, что именно с такой вкрадчивой интонацией обычно разговаривают со значительными людьми, переживающими похмелье. «Вы ведь заказывали вчера поросенка, начиненного липовой стружкой и семенем хорька?» – с ударением на словах «вы» и «заказывали» спрашивает трактирщик у купчины поутру. «Так вот мы вам именно такого сообразили».
– Я? Велел. Ну конечно я велел! Зверда здесь?
– Здесь, – с облегчением кивнул Эри, который был готов к тому, что гнорр, находящийся в таком несвойственном ему помрачении рассудка, да вдобавок и ударенный по голове случайным кирпичом, не вспомнит о своем приказании. – Звать?
– Зови. Немедленно.
– С ней ее супруг, барон Шоша, – вкрадчиво прибавил Эри.
– Мужа тоже зови, – отмахнулся Лараф.
– А вот – вода, – сказал Эри и сделал знак неприметному мальчику, жавшемуся к кустам.
Мальчик держал поднос, на котором стоял кубок. Эри передал кубок Ларафу.
– Это что, микстура? – Лараф брезгливо поморщился.
– Нет, это обыкновенная вода, – терпеливо повторил Эри. – Просто вода. Вы ведь заказывали воду?
– Все верно. Я заказывал, – стараясь казаться вменяемым, согласился Лараф.
– Совсем скоро я принесу вам ваше платье!
Когда провожатые подвели Зверду и Шошу к можжевеловой рощице невдалеке от Буковой Горки, где жили гнорр и его супруга, Зверда была взвинчена до предела. Шоша же – напротив, спокоен до заторможенности.
«Это была твоя идея», – процедил Шоша, когда они входили в ворота. Стена, окружающая дворец Сиятельной, степенно проседала и местами разваливалась под напором подземных толчков.
Зверда не стала уточнять, какую именно идею имел в виду Шоша: то ли насчет похищения Ларафа и обмена телами, то ли насчет изничтожения Вэль‑Виры, которая потом трансформировалась в идею обмена телами. Да это было и не важно. Поскольку все стоящие идеи баронов Маш‑Магарт были ее, Зверды, идеями. Даже когда тщеславный Шоша был убежден в обратном.
– Подождите. Я схожу спрошу, может ли гнорр принять вас сейчас, – сказал тот самый молодчик, которому Шоша так и не пересчитал зубы.
Они снова остались ожидать в обществе конвоя. Наконец, легавый вернулся и кивнул утвердительно. Зверда не знала радоваться этому или нет. Поскольку уверенности в том, что Большая Работа удалась, у нее по‑прежнему не было. Ведь с Ларафом они договорились о встрече не раньше следующего утра!
– Гнорр ждет вас там, на лавке.
Зверда положила руку на плечо Шоши. «Я схожу сама», – читалось в ее глазах. Шоша кивнул.
Он знал, что если Большая Работа действительно не удалась и гнорру все известно, а теперь гнорр попросту хочет сказать последнее «прости» перед тем, как утопить баронов Фальмских в Жерле Серебряной Чистоты, то… то если у кого‑то из них и есть шансы изменить мнение гнорра на противоположные, так это у Зверды! А он, пожалуй, только помешает.
– Супруга вашего, Шошу велиа Маш‑Магарт, гнорр тоже просят…
– У моего супруга сейчас нет настроения. Он переговорит с гнорром несколько позже, – бросила Зверда и смело направилась в можжевеловые заросли.
Гнорр сидел на скамье, укрытый меховым покрывалом.
На расстоянии в десять шагов Зверда остановилась. Сердце ее бешено колотилось, по спине ползли предательские мурашки. Менее часа назад она рассчитывала и была готова без колебаний и страха умертвить Лагху в теле Ларафа. А теперь, глядя на Лагху, она снова трепещет, снова боится и снова не знает как действовать!
Зверда боялась заговорить первой. А шилолов гнорр был так погружен в себя, что просто не замечал ее. Или делал вид, что не замечает, хитрая бестия.
– Добрый вечер… – робко начала Зверда, вложив в эти слова всю сокрушительную мощь своего женского обаяния.
За четыре секунды молчания, которые последовали за этим, Зверда, пожирающая глазами Ларафа, едва не поседела.
В какой‑то момент она уже была совершенно уверена в том, что перед ней – Лагха Коалара. Не пострадавший от Большой Работы, хотя, возможно, знающий о том, что она была. Красивый и задумчивый, как всегда. Только малость зашибленный – на лбу гнорра застыл свежий кровоподтек.
– Госпожа Зверда? – вдруг вскинулся гнорр.
Затем Лараф совершил нечто, что затем вспоминал неоднократно. С недоумением, с негодованием, с презрением и просто так – поскольку забыть этот странный поступок было непросто.
Он вскочил с лавки, отшвырнув меховое покрывало. Босой, в одной лишь ночной сорочке, он подскочил к Зверде, бухнулся перед ней на колени, обхватил ее бедра руками и зарыдал.
Лараф даже не мог вспомнить, рыдал ли он так когда‑нибудь, когда был маленьким.
И только в этот момент Зверда осознала, что перед ней – Лараф. Ветреный жаворонок удачи вновь сел на конек ее крыши. Бояться нечего, хотя опасаться по‑прежнему следует всех и вся.
– Госпожа Зверда… Мне так страшно без тебя… Без книги! Так страшно и так одиноко!
– Не нервничай, мой сладенький. Все получилось. Все хорошо, – тихим теплым шепотом говорила Зверда и гладила роскошные черные кудри варанского гнорра.
– У меня в этой вонючей дыре никого нет… Никого! – причитал Лараф.
– Ну что ты… Лоло! Что это ты разнылся? – Зверда оглянулась – не подсматривает ли кто‑нибудь за ними.
– Я все делаю неправильно… Я веду себя как слабоумный… – такой трезвой оценки своих способностей Лараф от самого себя не ожидал. – Я хочу домой. Верни меня, госпожа Зверда!
Зверда снова разволновалась. Эйфорическая радость удачи уступила место трезвому расчету.
Лараф стоял полуголый на ледяной земле и не чувствовал холода. Лараф действительно вел себя, как слабоумный. Он напугал их с Шошей до полусмерти, нарушив уговор насчет встречи. И, вдобавок, он вцепился в нее как гигантский краб, у которого заклинило обе клешни!
– Лоло… Но ведь ты сам этого хотел! Ты ведь хотел этого тогда, в Казенном Посаде! Когда рисовал семиконечные звезды на снегу! Разве ты не хотел исполнения всех желаний? Стать самым красивым и могущественным мужчиной Варана и чтобы твоя нога снова стала ровной? Разве это не твоя мечта – обладать лучшими женщинами Варана, Анагелою, Тенлиль?
– В том‑то и дело, что хотел… и просил… – Лараф еще глубже погрузился в водоворот истерики.
Поутешав рыдающего Ларафа еще чуть‑чуть, Зверда поняла, что если в ее планы не входит портить все предприятие, она должна принять неотложные меры.
Собрав в кулак всю свою силу, Зверда разжала хватку Ларафа. Следующим движением она подняла его с колен и, не теряя инерции, швырнула Ларафа на ту самую скамейку, где он сидел до этого.
Лараф не сопротивлялся. Точнее, он еще не овладел телом Лагхи в той степени, чтобы сколько‑нибудь слаженное сопротивление стало возможным. В теле гнорра было полно разных мышц, многие из которых являлись воистину стальными. Только Лараф пока понятия не имел, как с ними управляться.
Затем Зверда вскочила Ларафу на колени и что было сил стукнула гнорра открытой ладонью по темечку. В тот же момент она прошептала Слова Уверенности.
– Немедленно заделай свою пасть и вытри нос, – приказала Зверда вполголоса.
Лараф почувствовал чудовищное напряжение вокруг глаз и сильное покалывание в висках, которые, конечно же, были вызваны ударом Зверды. Казалось, слезы стали жечься, как будто состояли из расплавленной стали. Спустя минуту, однако, его истерика прекратилась. Он вдруг с кристальной ясностью осознал, что вот так, простым шлепком ладони по голове Зверда может запросто убить его.
– Ну? – спросила Зверда, вставая с колен Ларафа.
– Извиняюсь, – тихо сказал тот.
– Ты еще не за все извинился.
– И за то я тоже извиняюсь, – поспешно повторил Лараф, вытирая нос краем ночной сорочки.
– Ты даже не хочешь знать, за что ты извиняешься?
– Понятно, что за то, что вас сейчас позвал. А не утром.
– Молодец. Я была худшего мнения о твоей сообразительности в новом теле. Что за истерики!? Гнорр Варана не может себе позволить быть малохольным.
Лараф кивнул. Малохольным гнорром ему быть не хотелось.
Вся эта сцена так поглотила их обоих, что ни Зверда, ни Лараф не отдавали себе отчета в том, что конвульсии варанской тверди наконец прекратились.
– А сейчас я должна уйти. Ты останешься один до самого полудня, – шепнула Зверда.
В глазах Ларафа блеснуло отчаяние. Полдень, казалось ему, не наступит никогда.
– Но теперь тебе не будет одиноко, – масляным голоском продолжала Зверда. – Я принесла тебе твою подругу. Хвала Шилолу, Шоша успел прихватить ее, когда небеса стали заваливаться на землю.
При слове «подруга» Ларафу и впрямь стало немного легче.
– И не забывай: у тебя теперь есть жена. С женой тебе не будет скучно!

ГЛАВА 22. ВЕРХОМ И ПО ВОЗДУХУ

«Дорога в Ит полна проходимцами, многие из которых впоследствии оказываются довольно порядочными людьми.»
«Путеводитель по землям Севера»

1

В трех лигах от Суэддеты протекала большая, полноводная река Сермела. Отчего город не поставлен прямо на ее берегу, что отвечало бы повсеместно распространенному и естественному обычаю селиться поближе к воде, Эгин не понимал.
Есмар, словно бы угадав его мысли, сказал, что по мнению наставника Наба несколько веков назад воды Сермелы плескались под самыми стенами Суэддеты, но позднее промыли себе в мягком лессе новое русло к западу от прежнего.
– Тогда город должен был бы отправиться вслед за рекой, – возразил Эгин. – Протянуть к ней свои стены, а если не стены – так предместья. А у меня как раз сложилось обратное впечатление: город страшится воды. Он словно не хочет иметь с Сермелой ничего общего. Ты заметил, что самые крепкие стены обращены именно к реке? Перед ними – два дополнительных широких рва, которые тянутся невесть куда. Со стороны тракта таких рвов нету, хотя именно отсюда в первую очередь следовало бы ожидать нападений.
– Да‑да, – подхватил Есмар, – действительно. И столбы высокие стоят с колесами наверху. Это наверняка «башни Гаиллириса».
– Наверняка нет. Столбы – для колесования.
Эгин сам не был в этом толком уверен. Колеса на столбах пустовали. К тому же, даже издалека можно было разглядеть, что сооружения имеют не столь уж банальную конструкцию. Столб с колесом шарнирно крепился к двум массивным опорам. Последние, судя по всему, позволяли наклонить столб к воде, как если бы он был гигантской жердью колодца‑«журавля». Зачем нужны подобные сложности, Эгин судить не брался.
Эгину лишь оставалось заключить, что Харренский Союз – отнюдь не империя Хуммера, какой пытались выставить северного соседа в Варане. И все‑таки место, отягощенное своими мрачными традициями и запутанной многовековой историей войн, распрей и магических катастроф.
Когда они три дня назад переехали на левый берег реки по знаменитому Паутинному мосту, Эгин подумал, что, небось, к северу от Суэддеты Сермела вообще промерзает до самого дна и дорога на Ит проложена просто по льду. В верхнем течении Ориса, Сагреалы и Киада подобная практика была в порядке вещей.
Однако теперь оказалось, что дорога в Ит проходит в одной‑трех лигах к востоку от Сермелы. Эти загадочные взаимоотношения реки и местных строителей Эгин назвал про себя «правилом одной лиги».
И только в одном месте дорога, прижатая к Сермеле чередой полусферических курганов, нарушила это неписанное правило.
До реки было каких‑то пятьдесят саженей. Здесь можно было разглядеть Сермелу получше.
Лед повсюду был удивительно тонок. То тут, то там зияли черные проталины. Учитывая, какие морозы сопровождали их от самого Паутинного моста, это было удивительно. По интуиции Эгина, река должна была промерзнуть ну хотя бы на локоть. Однако же нет. И даже снега на ее берегах лежало вроде поменьше, чем вокруг дороги.
Лед тихонько загудел. Гудение усилилось, перекатилось от берега к берегу и, затихая, ушло по направлению к Суэддете. Эгин, который уже устал расшвыриваться Взорами Аррума, решил не тщиться что‑либо прочувствовать сквозь толщи воды и льда.
Однако просто проехать мимо он тоже не мог. Ведь все‑таки он был офицером Свода, хоть и отставным. И поскольку он уже давно подыскивал, где бы отлить, то решил, что здесь самое подходящее место для сочетания приятного с полезным.
Эгин слез на землю и передал уздцы своего коня Есмару.
Берег здесь был пологий. Эгин подошел к самому краю льда и резво справил малую нужду.
Он прислушался. Река безмолвствовала. Далеко‑далеко на другом берегу при полнейшем безветрии подымались к небу дымки невидимой деревни.
Вдруг одинокий кустик по‑весеннему зеленой, свежей осоки, близ которого он стоял, противоестественно вздрогнул. Словно ее стебли, уходящие под воду, были зацеплены чьим‑то мощным плавником или щупальцем.
Стесняться было некого. Эгин, не боясь показаться мнительной старой девой, быстро отступил на три шага назад. «Облачный» клинок, машинально извлеченный на свет, полыхнул чередой желтых искорок.
Что‑то они значили, эти искорки, да вот беда: секретное приложение к Определителю Занно Эгин вернул канцелярии Свода два года назад вместе с кучей других служебных бумажек. И с тех пор был уверен, что интересоваться такими скучными нюансами, как язык «облачного» клинка, ему уже никогда больше не придется.
Возле осоки было две небольших полыньи. В одной из них блеснуло нечто, похожее на серебристый рыбий бок. А из другой, спустя мгновение, с плеском вылетело черное веретенообразное тело длиной под три локтя. Вылетело и забилось на льду не то в агонии, не то в экстазе. Существо омерзительно похрюкивало или, точнее, повякивало.
Существо смахивало на угря, но признать в нем рыбу мешали сразу несколько обстоятельств. Во‑первых, оно было лишено плавников. Во‑вторых, рыбы не издают слышимых человеческим ухом звуков. И, в‑третьих… в‑третьих, милостивые гиазиры, рыбы не проявляют столь живого интереса к людям, находящимся на сухопутье!
Эгин торопливо вытер замаранный светло‑коричневой дрянью клинок наскоро слепленным комом мокрого снега. Это было против правил обращения с таким оружием, но льняные платки остались в поклаже, да и коричневое сусло со всей очевидностью не было кровью человека.
Разрубленная на две половинки пиявка (скорее всего, это была именно пиявка) мгновенно затихла и замерла. Эгин был уверен, что столь быстрым упокоением тварь обязана именно «облачному» клинку. Обычной сталью пришлось бы, небось, извести пиявицу на окрошку. Но с какой скоростью она преодолела разделяющее их расстояние!
Такие пиявки в Варане не водились, в этом Эгин был уверен. И слышать о чем‑либо подобном ему раньше не доводилось. Правда, его никогда и не готовили к иноземной разведке. В Четвертом Поместье ему читали только общеобразовательное «Обозрение врагов Князя и Истины».
Теоретически это «обозрение» было предназначено для того, чтобы в общих чертах подготовить каждого офицера Свода к экстренным действиям в Харренском Союзе или Тернауне. Называя вещи своими именами – чтобы в случае вероломного нападения на одну из великих империй в союзе с другой империей большое количество офицеров Свода могло немедленно заняться водворением варанских порядков на оккупированной территории. Ясно ведь было, что одна Опора Единства не потянет даже такой скромный «кусочек» Харренского Союза как, например, Ре‑Тар.
Однако практически «Обозрение врагов Князя и Истины» было превращено в затяжное упражнение в лояльности. Поверхностными экскурсами в историю ре‑тарских, харренских, оринских и диких земель занимался отставной маразматик из Опоры Благонравия. Все его истории начинались со слов «А теперь разберем, в чем подлость такого‑то народа (или такого‑то города)».
По ходу дела выяснялось, что подлость всегда состоит в отсутствии порядка и лежащих в его основе беспорядочных внебрачных связях, которые практикуют: даллаги – «по причине разнузданности», таркиты – «по причине природного любострастия», харрениты – «по причине извращенной чувственности», гервериты – «по причине звериной дикости» и так далее. Жители Ита, кстати, по мнению наставника, были развратны «по причине бляжьей учености».
Заканчивались эти в высшей степени поучительные истории неизменной формулой: «Теперь вы видите, как все славно и разумно обустроено в Варане Учением Двух Лагинов и в каком ничтожестве прозябают иные народы Круга Земель, презревшие вечную Истину во имя омерзительных плотногодных утех.»
При этом, поскольку подлинная история Эпохи Войн Хуммера была в Варане тайной за многими печатями, ни один новоиспеченный эрм‑саванн Свода не знал в итоге ни о следах, оставленных в Сармонтазаре магами Синего Алустрала, ни о коллегиях жрецов Гаиллириса, ни о диоферидах, ни о Вратах Хуммера в Хелтанских горах. Часть из этого замалчивалась с многозначительным «тссс», другая часть во всеуслышание объявлялась несуществующей.
Возможно, офицеров, получающих направление на тайную службу в чужеземье, подробно учили о чудесах местностей, в которых им предстояло исполнять веления Князя и Истины. Но Эгин не удивился бы и тому, что сам Лагха не осведомлен о тварях, населяющих Сермелу.
«Если это был Дрон Большая Плешь, то теперь одной проблемой станет меньше. Да только не похоже это на Дрона.»
Эгин поспешил вернуться к Есмару.
– Поехали.
– А здорово это у вас получилось, – с восхищением сказал Есмар.
– Что именно?
– Ну, как вы ее мечом двинули!
– Да, здорово. Что‑то мне подсказывает, что мог бы ты дальше один поехать.
– Теперь ясно, почему Суэддета не очень‑то к реке тянется. Ит, наверное, тоже. Странно. Я об этом не знал, – заключил Есмар погрустневшим голосом.
– Вот уж странно, в самом деле! Украшенный славными деяниями и многими примечательными открытиями Есмар Варанский поражен открывшимися его взору неисчислимыми тайнами земли Ре‑тарской!
– Да, поражен! – запальчиво выкрикнул Есмар. – Хорошо вам насмехаться… Вы служили Князю и Истине, вас, небось, сам князь не раз награждал почетными браслетами. И в Магдорне вы, конечно, не раз бывали, и на Циноре, и в Радагарне, и в Реме Великолепном…
– Могу тебя успокоить. Почетными браслетами меня князь не награждал, потому что варанские правители награждают только офицеров армии и флота. Офицеров Свода награждает гнорр. За пределами Варана я был только два раза, на Циноре. Ровным счетом ничего хорошего там нет. А Рем Великолепный – так это вообще сказки, тебе ведь уже объясняли, – Эгин подмигнул Есмару.
Есмар вспомнил повара с «Гордости Тамаев» и улыбнулся. Потом хитро прищурился и спросил:
– Так что, вы и в Ите никогда не были?
– Ни‑ког‑да. И с удовольствием променял бы предстоящий визит в Ит на недельный отдых в хорошей пиннаринской гостинице.
– И вы о нем ничего не знаете?
– Отчего же, кое‑что знаю. Сейчас‑сейчас…
Путь предстоял неблизкий, а лишний раз напрячь память Эгину было не жалко. Хотя бы уже для того, чтобы поскорее перекрыть старыми знаниями свежие воспоминания об осклизлом оскале ужаса, с которым он повстречался только что на берегу Сермелы.
Эгин приосанился в седле и, чуть причмокивая, как это делал их наставник, обозревавший подлость врагов Князя и Истины, затянул:
– Ит – один из древнейших городов Сармонтазары. Построен в середине двенадцатого века Героической эпохи. Единственный город Севера, который не заявляет во всеуслышание, что он был основан Лишенным Значений. Другая дата постройки Ита, принятая в Ре‑Таре – тысяча пятьдесят первый год. В том же году царь Эррихпа Древний основал Тардер. К четырехсотлетнему юбилею было решено подогнать «дни рождения» двух городов, чтобы Тардер оказался ровесником Ита. Подгонкой занимался поэт и историк по имени…
– …Лид, – вставил Есмар тоном усталого экзаменатора. – Про древнюю историю не интересно, это все знают. Вы лучше скажите, чем Ит знаменит?
– М‑м‑м… В Ите было изобретено первое стеклянное зеркало. Харренские жрецы Гаиллириса признают Ит родиной огнегадания. Это редкостное признание, потому что жрец Гаиллириса скорее съест похлебку из своей трехдневной щетины, чем согласится с чьим‑то первенством. Ит стоит на берегу озера Сигелло. С трех сторон город и озеро окружены высоким скалистым горным хребтом. Некоторые горы, например Ильвес, настолько высоки, что на их вершинах лежит вечный снег. Это, пожалуй, и есть главная достопримечательность Ита. Говорят, с Ильвеса круглый год возят лед и снег для ре‑тарских аптекарей и кулинаров. Доставляют со всей возможной поспешностью, специальными гонцами. Один мой сослуживец считал, что этот лед имеет какую‑то магическую ценность… Вот и все, пожалуй.
– Про лед не слыхал, – сказал Есмар серьезно. – Но вы так и не вспомнили главного.
«Главного? Да что в этом Ите на самом деле может быть такого‑этакого, кроме старых басен???» – подумал Эгин. Он не хотел высказывать эту мысль вслух, поскольку давно уже понял, что мальчишка болен Итом и любой выпад в сторону этого невинного детского фетиша может его не на шутку обидеть.
Ладно, сам увидит, что ничего особенного город собой не представляет. Одной застарелой иллюзией будет меньше – вот и все.
Впрочем, нет. Эгин вспомнил, каково ему самому было расставаться с «застарелыми иллюзиями» сперва в четырнадцать, потом – в восемнадцать, а потом уже и в двадцать семь лет. Пожалуй, к разочарованию Есмара надо начинать готовить уже сейчас.
– Чего это я не вспомнил? А, ну конечно! В Ите похоронен знаменитый Эриагот Геттианикт, автор «Геды о Элиене». Но, говоря по правде, я думаю, что его усыпальница – фальшивка. Их в Сармонтазаре по меньшей мере еще две: в Орине и где‑то в Аргинских горах, не помню точно.
Об Эриаготе и его диковинной, хотя вроде бы и правдивой биографии Эгин знал довольно много. Сказывались былые беседы с Сорго, когда тот еще не перебрался в столицу.
– Тоже мне главное! Да мало ли кто в Ите похоронен!? – Есмар торжествовал. – У вас, значит, все.
– Все.
– Значит, ничего вам толком про город не известно, могли бы сразу сказать.
– Зато я могу оторвать голову любому выскочке вроде тебя на счет «раз‑два».
Эгин понимал, что это не аргумент. Или, точнее, аргумент детский. Но он разговаривал именно с ребенком и ему было интересно, до чего же Есмар договорится, если его как следует раззадорить.
– Голову оторвать – это да. А вот сможете ли вы найти кольчугу Итской Девы?
– Я ее и искать не стану.
К стыду своему, Эгин понятия не имел, что имеет в виду Есмар.
– А я стану, – убежденно сказал мальчик. – Город заколдован – вот что главное.
– А‑а! Заколдован! Надеюсь, Хуммером? Но, надеюсь, морок настолько надежен, что мы не заподозрим о свершившемся магическом преступлении ровным счетом ничего? И я смогу спокойно выполнить свой долг перед Князем и Истиной, не подозревая о гнусных Изменениях, творящихся буквально за углом?
Не то ирония Эгина была чересчур тонкой для мальчика, не то, наоборот, Есмар был умен не по летам и спокойно ее проигнорировал. Но только ответил Есмар с прежней серьезностью:
– Боюсь, следы Изменений уже начали встречаться. Вот Сермела, например. Она ведь здесь совсем не замерзает. Вы заметили?
Сермелы, воды которой, как выяснилось, таили смертельно опасных созданий, Эгин как раз старался не замечать. Но Есмар был прав – река в этих местах была полностью свободна ото льда! То тут, то там ее черная лента выплескивала на берег густые, сочные заросли осоки.
– Да, вспомнил. Тот мой знакомый, который распространялся о чудесном льде на горе Ильвес, вскользь упоминал, что в Ите из‑за высоких гор царит почти полное безветрие. И времена года там не сменяются. В городе почти никогда не идет снег. Что‑то вроде сплошной тусклой осени. Но я не понимаю, при чем здесь колдовство. Тем более, какое отношение все это имеет к Сермеле. Просто где‑то на дне озера Сигелло бьют горячие ключи, вот и все.
– Может быть, ключи тоже, – рассудительно согласился Есмар. – Но одних гор недостаточно, чтобы летом в городе прекратило светить солнце, а зимой не шел снег. Все дело в магии и Итской Деве.
Теперь пришел черед посерьезнеть Эгину.
– Есмар, забудь о кольчуге Итской Девы и прочих чудесах, что бы под ними не подразумевалось. Сойдемся на том, что об этих местах мы с тобой знаем не больше, чем написано в «Странах и народах». Мы – варанцы. А варанцам на Севере лучше не рассуждать о таких сложных вещах.
Есмар некоторое время насупленно молчал.
– Хорошо хоть домой вы меня отсюда уже не отправите. Даже если мы здесь случайно встретим варанских купцов. Побоитесь, небось, что они поклянутся довезти меня до Пиннарина, а сами продадут в ближайший работный дом.
Хорошо хоть не расплакался. Чтобы подсластить пилюлю, Эгин сказал:
– Проницательная ты бестия, Есмар. Если повезет, какой‑нибудь итский вельможа оценит твои таланты по достоинству и возьмет в доверенные пажи. Побегаешь пару лет с любовными записками, потом начнешь заниматься делами посерьезней. А лет через двадцать глядишь – и ты уже зажиточный гражданин Ита, главный поставщик ильвесского льда для кладовых сотинальма.
– Гражданином Ита я и без такой волокиты стану, – убежденно сказал Есмар. – Просто спасу город – и сразу же мне отвалят всего, чего душа пожелает. Только бы кольчуга оказалась не очень тяжелой…

2

Если дорогу до Суэддеты Эгин нашел безлюдной, то для этих мест он даже не знал, какие слова подобрать.
Судя по путевым столбам, которые не вполне регулярно, но все же время от времени маячили на фоне чахлого редколесья, до Ита оставалось совсем немного.
А между тем за четыре дня пути им встретились от силы десять небольших деревень. Да однажды вдали прорезались сквозь дымку неказистые башни какого‑то города. Оказалось, впрочем, что дорога проходит мимо, причем город отрезан от нее гнилыми, маслянистыми топями.
Сравнительно крупный обоз попался только один раз. В нем было около тридцати телег, расточавших едва ли не на лигу ядреный запах копченой рыбы.
При виде обоза Есмар оживился и сказал, что все‑таки в Ите, наверное, можно плавать по озеру и промышлять рыболовством. Дескать, это, наверное, не так уж и опасно, как может показаться. Научились как‑то защищаться от громадных пиявок – и знай себе таскают осетров да стерлядь.
– Если там есть осетры и стерлядь – значит, нет пиявок. И наоборот, – проворчал Эгин.
Эгину было тревожно. Ни одной целой крепостцы дорожной стражи им не встретилось. Несколько раз на наиболее выгодных в фортификационном отношении возвышенностях показались какие‑то невнятные руины, и только.
С одной стороны, Эгина это устраивало, поскольку встречи с солдатами во всех странах и во все времена чреваты неожиданностями. Даже хорошая подорожная не всегда может решить дело миром. А махать мечом на чужбине ой как не хотелось.
Но с другой стороны, Эгина не покидало ощущение какого‑то грандиозного подвоха. Мало того, что местность вокруг была совершенно не северной, а погода – пресно‑теплой, без снегопадов и трескучих морозов. Но еще и вода в колодцах имела горьковатый незнакомый привкус, и крестьянин отчего‑то отказался взять с них ломаный грош за постой, как только узнал, что они едут в Ит.
– Почему? – спросил Эгин у крестьянина.
Немолодой мужик, с невыразительным, как мать сыра земля лицом, ухмыльнулся и покосился на Есмара.
– Мальчонка с вами, верно? – ответил он вопросом на вопрос.
Как понял Эгин, этим, по мнению мужика, было сказано все.

3

Пресловутые итские премудрости начались сразу за аркой из больших светло‑серых каменных блоков, которая торчала посреди поля без всякой привязки к пейзажу, ландшафту, отсутствующим оборонительным сооружениям.
Эгин остановил коня и, прищурившись, поглядел на малоосмысленную постройку. Если отодвинуть ее на лигу к северу или, наоборот, к югу – ничего не изменится. Прибавить еще пару арок рядом – то же самое.
Более дисгармоничной по мнению отставного аррума штуки ему не приходилось видеть уже года три, со времен посещения Хоц‑Ия. Там сходное впечатление на Эгина произвел большой красный дом без крыши, стоявший на отлогом песчаном берегу. Столь же древний, неоправданно добротный, столь же глубоко бессмысленный.
– Неужели? – тихонько ахнул Есмар, переводя своего коня на рысь.
– Что «неужели»!? – выкрикнул ему в спину Эгин и, чувствуя недоброе, поскакал вслед за мальчиком.
– Это же Арка Геолма! Того самого!
– Ах, ну если Геолма… – тихонько процедил Эгин.
Обе опоры арки были покрыты надписями, состоявшими из лаконичных знаков, набранных из вытянутых треугольников‑«клиньев». Каждый клин имел длину в две ладони.
Эгин неважно знал обе харренских письменности, но и его познаний хватило, чтобы понять, что надпись сделана на каком‑то другом языке. Надо полагать, итском или древнеитском, Шилол их тут разберет.
«Владыка Геолм! К тебе взывать мы устали.
О память! Воскреснешь ли ты в нас
На славу свою оглянуться?
Цветы наши плачут о днях твоих сладким дурманом
И полнится горечью озеро Уллигеват.»
Это белое пятистишие продекламировал голос, который принадлежал не Есмару и не Эгину. Эгин был готов поклясться, что слова произнесены на варанском языке, без малейших примесей северного акцента.
Самым неприятным было то, что спустя мгновение в памяти Эгина и Есмара остались лишь слова. Чей голос – мужской или женский, детский или взрослый, каковы были интонация и тембр? На все эти вопросы ни один, ни другой не смогли бы дать внятного ответа.
«Облачный» клинок испустил едва слышный звон. Эгин и Есмар переглянулись. Испуга не было, но откуда‑то пришла тоска – изматывающая, как зубная боль, неотступная, как тень.
– Поглазел – езжай дальше.
А вот этот голос – надменный, цедящий, лишенный даже намека на дружелюбие – принадлежал человеку.
Эгин, который не успел швырнуть за арку Взор Аррума, был неприятно удивлен стремительным возникновением незнакомого человека посреди этой безлюдной дороги. К слову сказать, первого вооруженного мужчины, встретившегося им после Суэддеты.
– Вот что надо было писать на этих велелепных старинностях, – продолжал незнакомец. – А то «память», «сладкий дурман»… Ладно мы с вами – люди высокородные, но ведь здесь все больше быдло ездит. Им этого не понять. Да.
Эгин наконец доискался, что перед ними не оборотень, а вполне обычный человек из плоти и крови. И появился он не из‑под земли, а просто двумя мягкими шагами выскользнул из‑за правой опоры арки и теперь стоял, скрестив руки на груди.
Незнакомцу было лет тридцать пять – тридцать семь. Он был острижен очень коротко. В левом ухе один над другим торчали пять серебряных «гвоздиков» с бриллиантовыми шляпками. Не бедный.
Мимика у этого сомнительного щеголя почти полностью отсутствовала. Он говорил, не размыкая зубов. Холодные неподвижные глаза с едва заметными редкими белесыми ресницами не мигая смотрели на Эгина.
Два параллельных прямых шрама пересекали лицо незнакомца от правого виска до подбородка, уродуя по пути обе губы.
Дорожная шерстяная накидка без рукавов, представлявшая собой по сути одеяло с дыркой для головы, оставляла бока открытыми.
Это позволяло разглядеть кольчугу, одетую поверх кожаного колета густого горчичного колера. Также Эгин сразу заметил меч, головку клевца, заткнутого за пояс, и рукояти двух ножей, которые торчали из‑за подвернутых голенищ сапог.
Сапоги, кстати, окончательно убедили Эгина в том, что перед ним опытный боец. Их носки были увенчаны цельнолитыми профильными ударными насадками, а каблуки имели так называемые «боевые шпоры» – короткие пирамидальные шипы, которые в нестандартных ситуациях могли сослужить умелому драчуну добрую службу.
Также Эгин успел прощупать, что других людей за аркой нет. На засаду это было не похоже.
– Мы не представлены, – в тон незнакомцу процедил Эгин и глазами показал Есмару: поехали, мол.
«Высокородный человек» со шрамом, однако, и не думал уступать им дорогу. Не приученные давить людей лошади остановились перед ним, как вкопанные.
– Милас Геттианикт, к вашим услугам.
Незнакомец неожиданно глубоко, церемонно поклонился, приложив кончики пальцев к правому виску. «И впрямь оринец? Здесь!?» – изумился Эгин. Ему ничего не оставалось, как в свою очередь представиться:
– Эгин. Это мой молодой слуга…
– Есмар меня зовут! Скажите, а вы не родственник Эриагота Геттианикта?
Незнакомец улыбнулся краешком рта.
– Внук. По материнской линии.
– Вот так да! Так вы помните?.. Помните Последнего из Шести?
– Немного.
– А он правда умер в Ите?
– Есмар, не будем докучать господину Миласу, – это был Эгин. – Милостивый гиазир, извольте уступить нам дорогу. Мы спешим.
Эгин боялся, как бы эта подозрительно случайная встреча на дороге не превратилась в длинный монолог‑воспоминание фальшивого (в этом он почему‑то был глубоко и конечно уверен) внука оринского гения. В лучшем случае вслед за россказнями последует мелкое попрошайничество, в худшем – нападение.
– Я почту за честь уступить вам дорогу. Но не ранее, чем вы дадите мне слово, что позволите сопровождать вас до Ита и войти вместе с вами в город.
Милас был безупречно вежлив. И, судя по всему, самоуверен и неуемно спесив. Этим он напомнил Эгину Лагху.
Речь шла о «дорожном праве» – это Эгин сразу понял. Если высокородный человек, путешествующий с оружием, дает кому‑то разрешение сопровождать его в пути, он тем самым берет последнего под свою защиту и покровительство.
Другой вопрос, распространяется ли дорожное право Харренского Союза на оринца, взятого под покровительство варанцем? Да и зачем этому рубаке покровитель? Он сам кого угодно может взять под руку и вести хоть до Северной Лезы!
– Это совершенно невозможно, – покачал головой Эгин. – Мы спешим. Вы не сможете за нами угнаться на своих двоих.
– Однако вам придется смириться с моим обществом и держать мой темп, – сказал Милас с ударением на «мой».
«Каков наглец!»
– Вот что, милейший. Я считаю до трех. В соответствии с тем самым дорожным правом, которым вы хотите воспользоваться, я могу расценивать попытки частных лиц насильственно задержать меня на тракте как нападение. На счет «три» вы либо сойдете с дороги, либо я прогоню вас силой.
– Силой? Нет, силой не получится, – тихо возразил Милас, не отводя взора.
Это был вызов. Сколь бы опытным фехтовальщиком ни был Милас, он, Эгин – отставной аррум в не отставном возрасте – убьет наглеца в любом случае. Помимо традиционного искусства, на его стороне – Раздавленное Время и «облачный» клинок.
Говорить было больше не о чем. С подобными ситуациями Эгин не раз и не два сталкивался еще в бытность свою эрм‑саванном: с размаху влипаешь в какой‑то непроницаемо мутный разговор, незаметно для самого себя переступаешь черту, за которой уже невозможно уладить дело миром, впадаешь в боевое неистовство и душевное равновесие возвращается к тебе только вместе с последним ударом сердца противника.
Эгин спустился на землю, снял плащ и передал его Есмару. Мальчик хотел что‑то сказать, уже открыл рот, но передумал и промолчал. Он уже давно привык к тому, что заговаривать с Эгином, когда тот готовится к решительным действиям – дело гиблое.
Милас тоже снял верхнюю одежду. Он скатал накидку‑одеяло и примостил сверху на заплечном мешке, который, оказывается, скромно ожидал хозяина за правой опорой Арки Геолма.
Милас извлек меч, пару раз некрасиво махнул им влево‑вправо, как будто отгоняя мух, и принял боевую стойку.
Ну что было делать с этим идиотом? Эгин сделал два шага вперед, стремительно перенес тяжесть тела на правый носок, выбросил вперед руку… Милас легко отбил его пробный удар, отступил.
Боевое неистовство не приходило.
Эгин решил для себя, что не станет Миласа ни убивать, ни даже калечить. Тип он, конечно, неприятный, но ровным счетом ничего худого им не сделал. Надо просто показать ему свое абсолютное превосходство, отвадить от дурацких притязаний, чтобы не путался под ногами, и спокойно ехать дальше в Ит. Сейчас внучек оринского рифмоплета поймет, что такое отставной аррум Опоры Вещей…
Некоторое время Эгин покружил вокруг Миласа, сделал несколько обманных выпадов, пристально наблюдая за реакцией противника. Реакция отсутствовала. Милас вел себя настолько нейтрально, насколько вообще было возможно. Реальной угрозы в выпадах Эгина не было – вот он и не пугался попусту.
«Пожалуй, любой из наших аррумов и тот дергался бы сильнее, – удивился Эгин. – Эффектно взять на обманку не выйдет, придется работать в полную силу.»
Он провел три серии, всякий раз пытаясь ударом плашмя достать правую кисть Миласа. В третий раз Эгину это все‑таки удалось. Милас прошипел проклятие, но успел подхватить меч левой рукой («Случайность? Таких случайностей не бывает!»), а в правую, едва заметно морщась от боли, взял клевец.
Эгин, который давно уже не видел подобных трюков, из‑за совершенно непредвиденного поведения противника чуть не напоролся грудью на острие неприятельского меча. Более того – напоролся бы обязательно, если бы Милас довел выпад до логического, шаблонного завершения!
На Эгине был нагрудник из шардевкатрановой кожи, а потому прямой угрозы даже проведенный до конца удар Миласа не представлял. Но противник не мог знать о скрытом под колетом нагруднике и подобное великодушие лучше многих слов свидетельствовало об отсутствии у него злых намерений.
«Ну и дела! Да что это со мной!?»
Сомнительным утешением служил тот факт, что если б не его собственное, Эгиново, великодушие, проявленное парой мгновений раньше, Милас сейчас размахивал бы не клевцом, а обрубком правой кисти.
Эгин знал, что не только в Своде Равновесия водятся хорошие бойцы. Но судьба никогда не сводила его с настоящим фехтовальщиком оринской школы.
«Облачный» клинок был совершенно спокоен. Сейчас он ничем не отличался от обычного, пусть и очень хорошего меча, каких в Сармонтазаре были тысячи. Более того: Эгину показалось, что его оружие как‑то непривычно потяжелело и стало хуже слушаться своего хозяина. Клинку не по нраву этот бой?
– Мне нужно в Ит, – сказал Милас, демонстративно отступая подальше. – Но без вас мне туда не попасть.
– Зачем вам в Ит, Шилол вас раздери?
– Не ваше дело. Я прошу вас о пустячной услуге. Вам жалко?
Самым неприятным было то, что в словах Миласа содержалась доля истины. «И все‑таки вредно быть таким спесивым, как Милас, – добавил внутри Эгина голос аррума. – Просить надо повежливее.»
Хотя кому это «надо»!? А Милас как хочет, так и просит. И все‑таки надо попробовать еще раз! Не может быть, чтобы «облачный» клинок уступил в крепости пусть хорошему, но все‑таки не прошедшему Изменений мечу.
– Я отказываю вам в услуге. Защищайтесь!
Следующие пять коротких колоколов были затоплены ликующим звоном стали. Выдерживая среднюю дистанцию, Эгин старался взять Миласа «на измолот». Прокручивая клинок в разогревшейся наконец‑то ладони, он стремился встретить полотно меча противника под выгодным углом и сломать его. Прием неприличный и некрасивый, но наиболее действенный из небогатого арсенала обезоруживающих техник, которым учили в Своде.
«А ведь шельмец левша! – сообразил наконец Эгин, глядя как Милас проворно сводит все его жесткие удары на безопасное скольжение. – Ловко он меня обыграл, начав поединок с правой!»
– Так вы мне меч вконец затупите, – выдохнул Милас. – Хотите драться до крови – давайте лучше сразу. А без крови вам меня не осилить.
«Прав, сволочь. Убивать в Своде учили раз в десять лучше, чем обезоруживать и брать живьем.»
Эгин в сердцах вернул «облачный» клинок ножнам.
– Шилол с вами. Я разрешаю вам сопровождать нас до Ита.
– Благодарю.
Эгин повернулся к Миласу спиной и пошел к Есмару, от которого они в пылу поединка успели удалиться шагов на пятнадцать.
«Если Милас замышляет дурное, для него сейчас самый удобный момент постараться достать меня одним ударом в спину. А для меня – прекрасная возможность получить моральное право на использование Раздавленного Времени.»
Однако три удара сердца прошли, а ничего не произошло. Вместе с четвертым ударом Милас спрятал оружие и, потирая отшибленную кисть, направился к своим вещам.
Это был самый невероятный поединок из ста семнадцати, которые Эгин провел за тридцать лет своей жизни.
«Хорошо хоть Лагха или Овель этого позора не видели…»

4

Есмар рано радовался. Травить байки о славном деде Милас наотрез отказался. Он вышагивал молча, на его лице лежала печать брезгливой скуки.
Спустя час с Миласом произошла резкая и, как поначалу подумал Эгин, беспричинная перемена. Казалось, все это время он вел диалог сам с собой и наконец‑то пришел к внутреннему согласию.
– Хорошо. Я объясню, – начал он. – Дворян в Орине не вешают. А государственным преступникам не рубят головы. Я – дворянин и государственный преступник. Таких в Орине объявляют вне закона. Это означает официальную смерть личности. Любой нищий, лодочник, купец или сборщик налогов может искалечить, убить или присвоить себе как вещь и продать в рабство человека, объявленного вне закона.
– Сочувствую, – сухо сказал Эгин. – Но сомнительно, чтобы человеку вне закона удалось живым и свободным забраться аж за Суэддету.
– Это было непросто. Здесь, на Севере, тоже хватает людей, которые понимают, что значат такие безупречно ровные шрамы на лице. На пути от Двуречья до Суэддеты мне пришлось убить девятерых. К счастью, в Харренском Союзе сейчас бардак. В противном случае на меня давно уже начали бы настоящую охоту и здесь.
– Если вы такой прыткий, зачем вам наше общество? Или, зарубив девятерых, вы утомились и решили перемещаться от одного дорожного столба до другого, держась за чужую уздечку?
Уязвить Миласа было непросто.
– И это тоже, утомился, – кивнул он, не выказывая признаков обиды. – Но, главное, я обязательно должен попасть в город. Здесь уважают людей с пятью бриллиантами в ухе. Однако я не знаю как отнесутся к моим шрамам. Не ровен час кто‑то решит воспользоваться тем, что я приговорен к безымянному прозябанию у себя на родине, и мясорубка случится премерзкая. А у меня дела.
– Паломничество? Дань почтения праху деда?
– Нет. Я должен убить двух подонков и разыскать одну женщину.
– Итскую Деву? – не выдержал Есмар.
– Нет. В отличие от вас, я не горю желанием общаться с озерной мразью.
– Итская Дева – мразь! Да как вы можете!? – вспыхнул истым негодованием Есмар.
– Храни меня Птицелов и Ласарец, – с неожиданной поспешностью пробормотал Милас. – Разумеется, нет. Я имею в виду существ, квартирующих в Нижнем Городе. Впрочем, не буду отговаривать вас от этого безумного предприятия. Иначе вы послушаетесь моего доброго совета, повернете коней и не поедете в Ит. А мне придется пробираться в город через горы. Там меня сожрут голодные духи воинов Алустрала.
– А вот и столбовая дорога на Тардер, – перебил сам себя Милас. – Через полчаса мы выйдем к озеру.
Действительно, из‑за слоистой, скособоченной сланцевой скалы, украшенной элегантно искривленными сосенками, показались двести саженей отменной дороги, по отношению к которой тот тракт, на котором они сейчас находились, можно было назвать разве что проселком.
Дорога тонула в сумеречном тумане, из которого доносились далекие отголоски трубы. Это словно бы послужило сигналом небесным птицам‑водолеям: из беспросветных облаков пошел моросящий дождь.
– В Туимиге к ужину играют, – прокомментировал Милас.
«Не к добру он разговорился», – подумал Эгин.
По его опыту такие надменно‑непроницаемые натуры, к которым относился внук Геттианикта, начинают проявлять повышенную общительность только перед лицом опасной неопределенности.
– Послушайте, а почему бы вам не переодеться? Если вы опасаетесь городской стражи, вы могли бы пробраться в Ит инкогнито. Существует множество способов…
– Не для меня. В Орине у меня хотели отобрать все, даже имя. Но честь у меня осталась.
– Как, впрочем, и имя, – после заминки добавил Милас несколько более бодрым тоном, чем обычно. Словно для него самого это было приятной неожиданностью.
– А что такое Туимиг? – это снова был Есмар.
– Отменное местечко. Имперская сторожевая крепость. И заодно – каторжная тюрьма.
Эгина не волновали никакие туимиги. Его беспокоил ночлег.
– Мы успеем попасть в город до темноты?
– Куда там! Ит стоит на северном берегу Сигелло. Нам еще целый день вокруг озера идти. Поэтому скоро на ночевку устраиваться будем. Рекомендую на плотине, у кого‑то из смотрителей. Эти с вас вообще денег не возьмут.
– Но почему?
– Ну кто же поверит, что мальчик – ваш слуга? – Милас ухмыльнулся. Впервые с начала их знакомства.
– Что за гнусные намеки!?
– Ничего гнусного, клянусь Птицеловом! Наоборот – почтение, немой восторг, благоговейный трепет. Вы разве не знаете, что в Ит почти никто не ездит просто так, за здорово живешь?
– Может и не ездит. Но я все равно не понимаю, почему с нас не берут денег. Мы что – приговоренные?
– Вы хотите сказать, что едете в Ит не за кольчугой Девы? – в голосе Миласа слышалось искреннее недоумение.
– Нет.
– Да, – встрял Есмар. – То есть за кольчугой.
– Мы едем в Ит любопытствовать о старине. Об усыпальнице вашего деда и об итском театре, – с нажимом сказал Эгин, недовольно косясь на Есмара. – И знать не знаем ни о какой Итской Деве. Но если эта волнующая легенда, овеянная дыханием седой старины, может представлять какой‑то интерес, мы ее с удовольствием выслушаем.
– Во времена войны Третьего Вздоха Хуммера Ит пал жертвой пришельцев из Синего Алустрала. Дружина владыки Геолма и отряд дорналок погиб, тщась защитить город от посланцев Торвента, молодого императора Алустрала. Только младшая девушка, точнее девочка из отряда дорналок успела уйти в граничный ореол Золотого Цветка Ита. По крайней мере, люди в это верят. Ит был обречен уничтожению, но двое Звезднорожденных с горсткой верных из делу Лорчей, тоже, кстати, бывших людьми Синего Алустрала, подоспели с запада и ударили неприятелю во фланг. Отступая, Горхла, советник императора‑альбиноса, запечатал воды Сигелло, или, если угодно, озера Уллигеват.
– Запечатал воды?
– Да. В народе говорят проще – «заколдовал город». Мало кто знает целиком эту историю. Зато все уверены в том, что девочку из отряда дорналок можно «расколдовать». Она сумеет снять алустральские печати с вод озера Сигелло. Тогда в городе начнется естественная смена времен года, а из озера исчезнут противоестественные твари.
– И много их, этих тварей?
– Где как.
В этот момент Эгин, который уже некоторое время исподволь ощупывал дорогу впереди Взором Аррума, увидел кое‑что помимо надвигающихся темных пятен, какими виделись ему сквозь мглу скалистые отроги Итского кряжа.
– Впереди люди, – тихо сказал он изменившимся голосом.
– Сколько?
– Шестеро. Милас, вы по‑прежнему уверены, что вам необходимо попасть в Ит?
– А вы?
– Я – да.
– И я – да. Не стоит волноваться раньше времени. Скорее всего, это сборщики дорожной пошлины. Но если вы вдруг заметите что‑то подозрительное – без лишних слов убивайте любого. На этой заставе может случиться разное.
Эгин вздохнул. Конечно, Лагхе следовало бы дать ему более подробные инструкции относительно проникновения в Ит. По всему было видно, что гнорр предпочел промолчать о многом.
Впрочем, что ему, развоплощенному гнорру? Что бы ни поджидало Эгина в Ите, у Лагхи нет выбора: он должен гнать своего единственного союзника вперед. Это единственное, что сохраняет для него надежду избегнуть небытия. Гнорр не из тех, кто учитывает чужие интересы, когда под угрозой очутились его собственные.
Показалась неказистая, но вместительная полутораэтажная будка сборщика пошлины и ажурные деревянные воротца, перегораживающие дорогу. На столбах воротец горели два ярких фонаря в стеклянных колбах под конусовидными жестяными крышками.
В окошке будки мерцал огонек. Туман настолько сгустился, что гребень высокой двускатной крыши будки просматривался с трудом.
Пятеро стражников сидели в рядок на лавке, которая тянулась под стеной будки за воротцами. Они горбатились, оперевшись на копья и задумчиво созерцая землю под своими ногами. Один из них повернул голову и смерил равнодушным взглядом Эгина, Есмара и Миласа.
Эта идиллическая картина, пожалуй, не возбудила бы подозрений в обычном путешественнике. Но Эгин сразу нашел сомнительным, чтобы пятеро служилых просто так молча сидели под дождем без плащей вместо того, чтобы залезть под крышу и там предаваться вялой болтовне и игре в кости.
Перед подозрительными стражами проще всего было прикинуться высокопарным простаком.
– Вечер добрый, граждане Ита! – торжественно провозгласил Эгин.
– Вечер добрый… здоровья вам… – нестройно закивали стражники.
– Отворите врата, граждане Ита, либо назовите плату, – потребовал Эгин как заправский придурок.
Одновременно с этим он почуял, что со стороны столбовой дороги к ним стремительно приближается кто‑то. Но кто – определить не смог. До неизвестного существа (существ?) пока еще было слишком далеко.
– С вас мы платы не возьмем, как можно? – ближайший из стражников пожал плечами. – Путевые бумаги давайте только и езжайте с миром. А этот стриженый, который с вами вместе, пусть при нас остается. Нам есть о чем с ним поговорить.
– Сюда, сюда мне свои путевые бумаги покажите, – проговорил неожиданно низким голосом сборщик дорожной пошлины из своего оконца.
Эгин слез с коня и достал пергамент, выправленный Елей. Он подошел к оконцу и посмотрел на сборщика в упор. Чужие, бледно‑голубые глаза, которые только что разъяли душу Эгина, выдавали в сборщике отнюдь не мелкого муниципального служащего.
– Братья, у него Преимущественная подорожная сотинальма.
Голос сборщика пошлины был по‑прежнему низким. Но теперь в нем слышалась совершенная, невероятная, абсолютная растерянность.
«Братья», числом пять, разом вскочили со скамьи.
– А печать, печать у ней верная? – спросил тот стражник, который рекомендовал Миласу остаться с ними «потолковать».
– Верная, – печально подтвердил сборщик пошлины.
Неизвестный (или неизвестные?) во мгле приблизились настолько, что чуткий слух Эгина уже мог уловить дробящиеся о скалы отголоски конских копыт. Краем глаза он заметил, что пальцы на левой руке Миласа легонько вздрогнули.
– Тогда – ворота нараспашку и начинай музыку, – приказал стражник. – Высокого гостя надо встретить музыкой.
«Какой еще, шилолова кровь, музыкой?» – успел подумать Эгин.
Воротца, перекрывавшие дорогу, распахнулись сами собой. Хлоп!
И тотчас же прямо в мозг Эгина хлынул хриплый рев тысячи боевых труб, нескончаемый вопль ярости и гнева, несущий одно слово – «Смерть!» – и сам бывший смертью.
Лавина истязающих естество жизни завоев была произведена той же магией, что и голос Арки Геолма. Однако на сей раз звук обладал весом и плотностью, устоять перед недоброй мощью которых было невозможно.
Эгина сбило с ног, сознание сразу же затуманилось. Но сквозь лиловую поволоку он увидел, как свечение, изошедшее из алмазных головок серебряных «гвоздиков» Миласа, вмиг заключило голову оринца в пять полупрозрачных колец.
Эгину хватило сил вытащить меч. В его грудь одно за другим ударились три копья, выпущенные стражниками. Взметнулись клочья колета, вырванные отростками сработавшего шардевкатранового нагрудника. Копья резво отскочили. До Эгина донесся обрывок проклятия.
Он постарался встать, но не смог.
«Смерть! Смерть! Смерть!» – заклинали, приговаривали, глумились чужие голоса чужой страны.
Между Эгином и стражниками, обнажившими мечи, оказался Милас. Сталистым летуном промелькнул засапожный нож, успокоив ближайшего нападающего. Милас, в отличие от Эгина, вполне уверенно держался на ногах. Похоже, «гвоздики» были не простыми украшениями…
Обреченно завопил Есмар. Эгину оставалось только подивиться, как вопль мальчика может быть слышен сквозь дробящую череп мощь неведомой звуковой магии. «Смерть!»
– Есмар, беги!
Эгин не был уверен, что мальчик сможет услышать его или последовать его совету. Подтверждая наихудшие опасения, вместе с надсадным, гибельным ржанием‑криком до Эгина донесся глухой стук падающих конских туш. И – одновременно – приблизился топот копыт загадочного всадника, что мчался во весь опор к заставе.
В рукопашной Милас был бесподобен. Теперь, когда он сражался и за его жизнь, и за жизнь Есмара, Эгин с чистым сердцем признал это.
Голова Миласа казалась запечатанной в светящийся стеклянный шар – так разбушевались в ответ на враждебную магию его «гвоздики».
Эгин не знал, что именно сила, полученная им от дочери харренского сотинальма через ритуал шен‑ан‑аншари, удерживает его в сознании. Без нее он был бы уже бездвижным, угасающим получеловеком‑полурастением. «Смерть!»
«Облачный» клинок зашкворчал и пошел плеваться необычайно крупными, слепящими искрами‑сгустками взбудораженной силы, которую Эгин, втиснутый в кажущиеся мягкими камни дороги, никак не мог использовать.
Еля – Овель – Лагха – Медовый Берег – Раздавленное Время…
Это ничего не сулило наверняка. Обычные звуки в Раздавленном Времени сгущались донельзя, человеческая речь превращалась в гудящее «уммму‑у». Что случится со звуковой магией? Возможно, это лишь удесятерит ее мертвящую силу. «Смерть!»
Эгин собрал остатки воли воедино и вошел, почти вполз в Раздавленное Время.
Давление на сознание сразу же ослабло. Зато воздух показался Эгину густым и плотным, как вода. Эгину оставалось лишь заподозрить, что это один из побочных эффектов звуковой магии. Обычно сопротивление воздуха в Раздавленном Времени становилось ощутимым только при беге.
Теперь Эгин не дышал, нет. Он пил увлажненный туманом воздух, как воду.
Но главное – главное! – теперь Эгин все‑таки смог подняться на ноги.
Вовремя.
На каменную плиту, где он только что лежал, обрушились конские копыта.
Конь задел Эгина вихлястым крупом. Ему пришлось отпрыгнуть в сторону и все‑таки достало ловкости сохранить равновесие. Благо, это было не столь уж сложно: воздух‑вода услужливо подстраховал его пируэт.
Конь был новым, доселе не виданным персонажем в этой неистовой пьесе, поскольку и лошадь Есмара, и лошадь Эгина были убиты. Седоком на коне был Есмар. Впрочем, трудно было сказать, кто кем правил: Есмар конем или конь Есмаром.
Мальчик лежал на спине коня, зарывшись лицом в неестественно роскошную, неестественно рыжую конскую гриву, которая почти полностью обвила его голову, плечи, руки и торс. Ни седла, ни сбруи на коне не было.
Эгину померещилась крохотная полупрозрачная змейка с розовой полосой на спине, охватившая удавкой шею Есмара.
«Дрон!?» – промелькнуло в голове Эгина. Но конь, опрокинув навзничь одного из стражников, уже умчался во мглу по направлению к Иту, а потому любые догадки и версии сейчас были не ко времени.
С того момента, как под черепным сводом Эгина взорвался первый удар – «Смерть!» – прошло не больше дюжины секунд. Есмар исчез, но жизнь продолжалась. «Ура» или «увы» – решить было трудно.
Трое нападающих, о которых Эгин уже с полной уверенностью мог сказать, что никакие они не «стражники», а подозрительно умелые бойцы, возможно – и боевые маги заодно, все еще были живы.
Четвертый, изображавший сборщика дорожной пошлины, до сего момента не заявил о себе ничем. Однако Эгин подозревал, что именно он является главарем этой банды.
И правда. Неспешно, с теперешней эгиновой точки зрения неспешно, а при взгляде не из Раздавленного Времени – с пугающей быстротой – отворилась боковая дверца будки и в игру вступил «сборщик пошлины».
В тот момент Эгин так и не смог понять: то ли мерзавец находился в какой‑то видоизмененной, несколько менее действенной форме Раздавленного Времени, то ли владел техникой сверхбыстрых проницаний и движений (что не одно и то же). Но, так или иначе, новый противник смог и обнаружить, и атаковать Эгина, находившегося в Раздавленном Времени, россыпью небольших металлических дисков, которая развернулась трехслойным «веером».
К счастью, их впечатляющая скорость полета теперь воспринималась Эгином всего лишь как быстрый бег жужелицы. Однако между ним и «сборщиком пошлины» были считанные шаги, а потому даже жужелице не потребовалось бы больше трех секунд, чтобы преодолеть их.
Уйти от иззубренных дисков вбок или вниз Эгин не мог. Выпущенные рукой мастера метательного искусства они распределились в пространстве так, чтобы поразить противника по меньшей мере в три точки – в районе шеи, груди и бедер – что бы тот ни делал.
Но бывают противники и – противники. Выплюнув заклинание Легкости, Эгин подпрыгнул. Воздух заструился по его телу, он загреб его руками и… понял, что плывет. Но плыть в воздухе означает: лететь.
Эгин перемещался точно так же, как если бы выныривал с небольшой глубины: его влекло скорее вверх, чем вниз, хотя в любой момент он мог «нырнуть» обратно, на землю. Благо, задохнуться ему не грозило.
Не успел Эгин разобраться в новых ощущениях, как его занесло вверх на уровень крыши, то есть сажени на четыре над землей.
«Теперь я как рыба! Или, скорее, саламандра!» – Эгина охватило беспричинное ликование. Словно бы все противники уже побеждены, а сам он закрепил за собой умение воздухоплавателя навеки.
Но его нового противника было не так‑то просто смутить. «Сборщик», истратив в первом же броске весь запас метательных дисков, достал меч и сдернул со спины щит. И если меч Эгина не впечатлил – навидался он на своем веку мечей самых разных – то щит у «сборщика» был очень, очень опасен.
Это был щит‑зеркало, редчайшая магическая диковина, свидетельствовавшая разом о трех вещах: его хозяин – маг классом не ниже варанского аррума Опоры Писаний; он неуязвим для молний, которые могут быть выпущены «облачным» клинком; он может похитить лицо Эгина.
Последнее, правда, при плохом освещении сделать было непросто, но испугался Эгин не на шутку. Верткой рыбкой‑барабулькой он метнулся вдоль двускатной крыши и… почувствовал, что воздухоплавание завершилось столь же неожиданно, как и началось.
Эгин мгновенно потерял опору в воздухе, упал на крышу, скатился вниз и, падая, осознал, что волею случая оказался в тылу у своего противника.
Все‑таки, сейчас он имел определенные преимущества перед итским магом, главным из которых была быстрота. Поэтому тот только и успел, что рывком развернуться, закрываясь щитом‑зеркалом. Благо, лицо Эгина находилось в тени будки, а потому его не смог захватить жадный зрак колдовского омута.
Меч Эгина, пущенный в ход не как магический огневержец, а как доброе старое белое оружие, с маху врезался в окованный край щита‑зеркала, распущенный длинными крючковатыми захватами специально против подобных ударов.
Эгин бил изо всех сил, перехватив рукоять клинка обеими руками, как надлежало бы употреблять громадный меч Кальта Лозоходца, а не скромный полуторник.
На мгновение «облачный» клинок полностью угас, а потом… потом его полотно из Измененной стали расплескалось по щиту‑зеркалу, словно бы только что окунулось в Жерло Серебряной Чистоты, превратившись из твердой субстанции в текучий расплав, в гибельную жидкую глину, захлестнувшую и измаравшую обитель Похитителя Лиц и ее хозяина.
Так, по крайней мере, показалось опешившему Эгину.
Итский маг, издав совсем немужественный, петушиный вопль отлетел от удара назад, нелепо взмахнув дымящимся щитом.
Отлетел – и сразу же сам попал в область действия звуковой магии, которая, как сообразил Эгин, бушевала здесь только в жестко очерченных границах. В тех самых границах, которых, как наивно надеялись сомнительные «граждане Ита», будет достаточно, чтобы гарантировать уничтожение Эгина и его спутников.
«Точнее, Есмара и его спутников», – поправил сам себя Эгин. В его сознании рождались и складывались ладными узорочьями догадки большие и маленькие.
Руки Эгина были по‑прежнему полны оружием. «Облачный» клинок, в очередной раз явив неведомую грань своей глубинной природы, остался прежним мечом, хотя только что, казалось, он полностью истек на колдуна‑щитоносца.
Последний, видимо, был настолько уверен в мертвительной эффективности звуковой магии, в точности копьеметателей и, наконец, в собственной неуязвимости, что, к удивлению Эгина, не позаботился загодя о надежной защите от калечащих разум и волю какофоний.
Возможно, он обладал какими‑то смягчающими действие звуков амулетами, или, как и Эгин, был посвященным низших ступеней шен‑ан‑аншари. Возможно. Выжить он, по крайней мере, выжил. Но бойцом сразу стал никудышным.
Спустя короткий варанский колокол Милас и Эгин вошли внутрь будки сборщика дорожной пошлины и остались наедине с тишиной. На дороге, под моросящим дождем, остывали шесть трупов и две лошадиных туши.

5

– Ну конечно, конечно. Вот он, – буркнул Милас.
Он ухватился за кольцо, показавшееся только что из‑под откинутого в сторону затоптанного до полнейшей истертости коврика. Открылся дышащий неизвестностью зев подполья.
Без лишних слов Эгин взял со стола сборщика пошлины лампу, присветил Миласу и бросил вслед свету Взор Аррума.
Не то он растратил чрезмерные силы на противостояние магическому шторму и на Раздавленное Время, не то и впрямь там не было внушительного противника, но Эгин смог нащупать лишь несколько слабых огоньков. Крысы, завсегдатайки всех историй о подземельях?
Милас, не колеблясь, начал спускаться вниз по вертикальной лестнице с перекладинами.
– Там что‑то есть, – предупредил его Эгин на всякий случай.
– Несомненно, – равнодушно согласился Милас.
Эгин взял кольцо лампы в зубы и полез вслед за ним. Стоило ему оказаться на полу, а неяркому свету – завладеть стенами подземного зала, он сразу понял многое.
Квадратное помещение имело размер десять на десять шагов. В центре лежал труп полураздетого человека. Его голова была свернута набок так, как никогда не удалось бы ее свернуть, будь шейные позвонки целы.
«Скорее всего, это и есть истинный сборщик дорожной пошлины.»
Эгин заглянул мертвому человеку в лицо – напрочь стертое, лишенное признаков пола и возраста. Это был результат работы Похитителя Лиц, обитавшего в зеркале‑щите убитого Эгином итского мага.
На том месте, где у покойника должно было быть сердце, сидела огромная белая улитка. Размерами она приближалась к степной черепахе и имела полупрозрачную раковину, сквозь которую просматривалось прорезанное тонкими синими жилками розовое тельце.
Кроме размеров, улитка мало чем отличалась от своих декоративных собратьев, которых иногда поселяют в резервуарах для малого лама варанские эстеты.
Было лишь одно «но»: длинная, в два локтя, золотая игла пронзала раковину улитки, проходила ее слизнеобразное тело насквозь и исчезала в теле убитого. В ушко иглы были продеты разом несколько десятков нитей, уходящих к потолку.
А на потолке подземелья, расходясь кругами от воображаемого центра, которым служило сердце мертвого человека, едва заметно шевелились другие улитки – точные копии первой. Их раковины тоже были проткнуты иглами, связанными нитями с главной золотой иглой.
Пока Эгин с изумлением рассматривал эту чудовищную конструкцию, Милас уверенно подошел к улитке, сидевшей на трупе, и разрубил ее надвое. Раз, и еще раз, и еще.
Как только главная улитка была уничтожена, остальные обеспокоенно закопошились. Ровные круги расстроились. Твари поползли кто куда и одна за другой начали падать на пол. Эгин подошел к ближайшей и не без некоторой опаски раскроил «облачным» клинком.
– Оставьте их, они всего лишь погремушки в руках Смерти. Вся убийственная галиматья записана здесь, – Милас поднял золотую иглу, перепачканную слизью и кровью. – Без нее и без ключевого источника жизненных вибраций улитки превращаются всего лишь в ядовитое кушанье, не более того. У этого искусства множество ликов. Если бы ритуал проводился не над трупом человека, а над молодой цветущей грушей, и если бы на игле была другая запись, мы услышали бы сладкоголосое пение хора харренских мальчиков. Они бы пели «Слава!» и «Радуйся!».
– И что – бывали такие случаи?
– На этой заставе бывали любые случаи. Правда, не со мной. Этому схрону уже лет пятьсот. Его построили специально для того, чтобы в зависимости от ситуации привечать гостей теми или иными вариантами звуковой магии. Обычно здесь не играют вообще ничего. Иногда – какой‑нибудь славный мотивчик. Не «Ох, красивы егеря у сотинальма Фердеря», а «В поход собираясь, он так говорит баронессе…» или «И будешь ты, царь презренный, презренней своих рабов». Нам не повезло. Нас все‑таки вычислили загодя и встретили, как врагов.
– Но кто это был? Городские власти или имперские?
– И не те, и не другие. Это были Собиратели, они же – «жемчужники». До некоторой степени, именно они – реальная власть города. Но официально у Ита есть свой градоправитель, совет, подчиненная им городская стража и прочее.
– А напали они на нас в первую очередь затем, чтобы убить Есмара? Потому что они боятся, что Есмар и впрямь приехал на розыски кольчуги Итской Девы?
– Да. Они хотели достать Есмара и меня. И вас заодно.
– Скажите, Милас, вы ведь не тот, за кого себя выдаете.
– Я тот самый, за кого себя выдаю – Милас Геттианикт. Просто вы не все знаете о Миласе Геттианикте. Но ведь и я не все знаю о вас, гиазир Эгин. Да мне это и ни к чему.

ГЛАВА 23. БЕЗДНА ГОСУДАРСТВЕННЫХ ДЕЛ

«Если из твоего тела торчат ниточки, значит, ты кукла.»
«Книга Шета»

1

Лараф, конечно, не мог знать, зачем Зверде нужно вернуться в гостиницу так срочно.
Но кое о чем он все‑таки догадывался.
Например, о том, что комната, где свершилась Большая Работа, так и осталась неубранной. А убрать ее во избежание всяких мелких – теперь уже мелких, поскольку он ведь гнорр! – неприятностей со Сводом было необходимо как можно скорее.
Догадывался он и о том, что Зверда и Шоша попросту хотят спать. Видимо, в силу своей природы – о которой Лараф предпочитал вспоминать пореже – они нуждались в глубоком, долгом сне.
«Ну ладно, пусть подрыхнет, если ей так надо», – смирился Лараф, когда Зверда скрылась из виду.
Не догадывался же Лараф о том, что, опрометью бросившись в гостиницу, Зверда хотела поскорее проверить, что именно стряслось с Кальтом Лозоходцем.
Она очень надеялась, что какая‑нибудь балка, некстати оторвавшаяся от потолка, все‑таки прихлопнула странного ре‑тарца как клопа.
Ну а самым важным и действительно безотлагательным делом было приложиться к бочонку с «земляным молоком».
Без него ни Зверда, ни Шоша не могли удерживать гэвенг‑форму человек. Равно как и любую другую высокую гэвенг‑форму.
Землетрясение буквально вытрясло из баронов Маш‑Магарт остатки энергии.
На сей раз их формы требовали более изысканной пищи, чем остывающее мясо трупов.
Зверда не на шутку опасалась, что если они и дальше останутся без питья, прихваченного в Пиннарин с самой горы Вермаут, то рассвет они с Шошей встретят в обличье мулов. А следующее за этим утро – в обличье хорьков, после – мышей, а затем… освобожденное гэвенг‑сердце полетит туда, где оно не будет отягощено материей, сознанием и желаниями.
Расставаться со своими желаниями раньше времени Зверде не хотелось. Шоше тоже.
Каково же было их негодование, когда обнаружились два весьма прескверных обстоятельства.
Во‑первых, мужчина, назвавшийся Кальтом Лозоходцем, все‑таки успел удрать, завернувшись в шелковое покрывало с кровати из их гостиничной комнаты.
А, во‑вторых, бочонок с «земляной водой», придавленный упавшей стеной, дал трещину и большая часть его содержимого растеклась по полу.
– Шилолова мать! Да здесь нам на два глотка всего! – взвыл Шоша.
Зверда выхватила у него из рук бочонок и заглянула внутрь. Действительно, «молока» оставалось на самом дне. Этого им с Шошей, конечно, хватит на то, чтобы восстановить силы. Но очень скоро силы начнут убывать и вот тогда восстановить их будет уже нечем.
На отполированном и, главное, залакированном полу гостиничного номера невдалеке от того места, где стоял бочонок, стояла лужа чуть побелевшей жидкости.
– Как вы думаете, барон, пол чистый? – спросила Зверда, отчаянно сверкнув глазами.
– Думаю, грязный, – честно ответил Шоша. – Вам пришло в голову слизать лужу?
Зверда, наморщив нос словно кошка, громко фыркнула, выражая свое отвращение.
– Не могу, – призналась она.
– Тогда пейте это все, – великодушно сказал Шоша, указывая Зверде на бочонок.
– А вы?
– А я уж как‑нибудь… Брезгливость – враг здоровья. Только вы отвернитесь…
Не отрываясь, Зверда осушила бочонок. Она сразу почувствовала себя на сто лет моложе.
Ушли дрожь в мышцах и головная боль, которые свидетельствовали об истощении тонкой оболочки гэвенг‑формы.
По характерным звукам за спиной было легко понять, что четвероногий Шоша пытается втянуть лужу «земляного молока», к слову, не такую уж глубокую.
– Хороши бы мы были, если б гостиница и вправду обрушилась, как нам мечталось. Пришлось бы убираться из Пиннарина сегодня днем.
– А так придется убираться через три дня. Не вижу разницы, – Шоша был в своем обычном репертуаре.
– Разница есть, барон. За эти три дня мы можем горы свернуть. Напоминаю вам, что завтра – Совет Шестидесяти, на котором будет окончательно решаться вопрос о военной экспедиции против Вэль‑Виры. Лоло нужно помочь прокукарекать партию гнорра без приключений, а то еще разревется от волнения!
– И не говори… наш пестун оказался на редкость нервным малым.
– Вы бы видели себя, барон Шоша, после взрывной трансформации! Поднеси я вам зеркало, после такого зрелища вы б тоже стали нервным малым.
– Я не нуждался в зеркале. Потому что моим зеркалом были вы, моя милая! – губы Шоши растянулись в довольной улыбке, глотка исторгла гогочущий хохот.
Чувствовалось, что «земляное молоко», пусть даже сдобренное пылью и штукатуркой, освежило барона не хуже ледяного купания.
– А теперь спатоньки, – Шоша сладко зевнул во всю пасть.

2

Заснуть в ту ночь Лараф так и не смог.
Дворец почти не пострадал от землетрясения. Два флигеля из восемнадцати – это сущая ерунда. Особенно если вспомнить, что стало с четырьмя сотнями других зданий Пиннарина. Весь остаток ночи подданные Сиятельной праздновали свое спасение, которое было тем более впечатляющим, если вспомнить, что стало с четырьмя тысячами других подданных Сиятельной.
Лараф, сославшись на ранение, заперся в той самой спальне, где очнулся.
Овель, к счастью, перебралась спать в спальню на этаж выше. Лараф с облегчением вздохнул. После скандала он побаивался жены гнорра. То есть, тьфу ты, своей жены. Тем более – с ним вновь была его подруга!
Опустошив упорно не желавший опустошаться рассудок, он раскрыл книгу.
«Достигший многого заслужил награду», – сразу прочел Лараф.
После его замечательного превращения книга, кажется, стала более разговорчивой. В глубине души Лараф боялся, что ответом ему, как и у Виноградной Заставы, снова будет «отцепись!»
«И этой наградой будут такие слова».
Далее следовала формула из четырех слов, которые тут же легли Ларафу на язык. Рядом с формулой была картинка. Женщина огромной иглой зашивает рот выпучившему глаза мужчине. Вполне очевидным выглядело следующее пояснение: «Формула, зашивающая уста».
Далее следовало путаное описание того, как именно направлять формулу, чтобы те уста, которым надлежит быть зашитыми, зашивались, а те, что могут продолжить болтать – болтали. Лараф аж взмок от натуги, пытаясь запомнить все детали процедуры.
«Формула изящна в звучании и полезна неуверенным».
С первым утверждением Лараф мог поспорить. Второе сомнений не вызывало.
Лараф перевернул страницу. И – редкий случай – страница перевернулась!
На правой странице разворота не было ничего. На левой – одна‑единственная картинка.
Кровать. На кровати, с одеялом, натянутым до самого горла, лежит человек. У человека – огромный флюс и складчатые, тщательно зачерненные мешки под глазами, как у филина. «Это больной», – догадался Лараф. Нос у человека длинный, а волосы похожи на черные космы из крашеной пакли.
Рядом с кроватью стоит довольно небрежно выведенный черными чернилами человек, почти касающийся потолка головой. Он изображен со спины, но оружейная перевязь с ножнами и сапоги не оставляют сомнений – это офицер.
Лараф присмотрелся. Над головой лежащего человека висело словно бы облако‑медуза, одно щупальце которого упиралось прямо ему в рот. Внутри облака были слова.
Ларафу пришлось уткнуться носом в крошечные буквы, чтобы прочесть надпись внутри облака:
«Задачи третьего кольца закрыть до конца лягушки. Задачи второго – до середины лягушки. Людей со второго и третьего кольца перебросить на первое.»
«Что за задачи третьего кольца? Что за середина лягушки? Имеется в виду живот? Или где там у нее середина?»
Но чем больше Лараф пытался понять смысл картинки, тем меньше это ему удавалось.
А когда перед его мысленным взором запрыгали жабы несвойственной жабам масти, Лараф счел за лучшее закрыть книгу.
Он отложил книгу и попытался заснуть. Совершенно безуспешно. Мысли, воспоминания, инструкции Зверды, все это бродило в его голове наподобие закваски. Вполне смердячей, к слову.
Удачного для сна положения найти не удавалось. То ли кровать у гнорра была слишком твердой, то ли тело слишком костистым.
За окном забрезжил рассвет. В дверь постучали.
– Чего надо? – громогласно спросил Лараф, привставая на подушках.
– Пар‑арценц Опоры Единства Йор. Просит аудиенции.
При слове «пар‑арценц» душа Ларафа ушла в пятки – уж не тот ли самый, который повстречался им на безымянной просеке, среди страха, крови и бешенства огнемечущих клинков?
Он попросту оцепенел.
Однако делать было нечего. Если отказать Йору в аудиенции, Эри снова заведет свою волынку про Знахаря. А Знахарь, конечно же, сразу увидит вросшую тесемку, да и вообще – только неведомого Знахаря ему не хватало! Зверда ведь предупреждала, что Знахарь – один из самых опасных персонажей, которых ему предстоит встретить. И наверняка самый проницательный. А это означало, что от него нужно держаться подальше и ни в коем случае не болеть!
– Пусть войдет! – крикнул Лараф.
Он вдруг осознал, что лежит на кровати и что одет он в тот самый костюм с вышитыми змеями. Лараф забрался под одеяло и натянул его до самого носа.
Он успел. Дверь отворилась. В спальню вошел немолодой человек с пепельно‑серой косицей на плече и с широченным абордажным мечом морского офицера в ножнах. Человек был высок и мощен не по годам, росту в нем было даже больше, чем в других виденных Ларафом офицерах Свода. К счастью, это был не тот самый пар‑арценц, который…
Йор подошел к кровати и, привстав на одно колено, поцеловал перстень на руке Ларафа. Тому хватило сметки не дичиться – на этот раз он интуитивно уловил суть обычая без предупреждения Зверды.
– Как вы себя чувствуете, милостивый гиазир гнорр? – поинтересовался Йор.
– Уже лучше. Видите ли, мне досталось во время этого проклятого землетрясения, – проблеял Лараф. – Впрочем, и до него…
– Да… – пар‑арценц отвел глаза, словно бы в смущении. – Войти к Жерлу Серебряной Чистоты в одиночку – без отводящих и поддерживающих! Это никому в Своде не по силам. За себя я уверен – я на такое не способен, я был бы уже мертв…
Лараф сделал высокомерное лицо. По его разумению именно так гнорр должен был реагировать на комплименты в свой адрес.
В чем именно состоял комплимент, Лараф не понял. Что за «жерло»? Какой‑такой «серебряной густоты»? В чем состоял подвиг? Впрочем, это было совершенно неважно – главное, что для его болезни сыскалось еще одно хорошее оправдание.
– Я бы не решился побеспокоить вас в таком состоянии… Но в свете землетрясения я вынужден принять решение, на которое мне не хватает полномочий.
– Продолжайте.
– Многие наши люди погибли. Поименный список я представлю вам к завтрашнему вечеру. Однако, по предварительным подсчетам…
– Знаю‑знаю, – отмахнулся Лараф.
Это был прием, на который особенно напирала Зверда. Почти час Лараф учился говорить «знаю‑знаю» с нужной интонацией.
– Возникла масса непредвиденных ситуаций. Многое требует удвоенного внимания. Мне не хватает людей. Купол Комнаты Шепота и Дуновений был разрушен и вестники вырвались наружу…
– Дела обстоят хуже, чем я думал, – в задумчивости сказал Лараф.
– Вы должны принять решение относительно экстренных кадровых перемещений. Типовые решения, которые предлагают нам Уложения Свода, на мой взгляд, не слишком радикальны. Но пойти на такой серьезный шаг без вашего ведома я не могу…
Йор говорил еще долго. О том, как все плохо и сколь необходимо взять страну в стальные рукавицы. Лараф понимал, что он должен что‑то сказать… Что‑то измыслить… Принять какое‑то мудрое решение. Обтекаемыми формулами тут не отделаешься. Свой эрхагноррат нужно начать хоть чем‑то, отличным от «знаю‑знаю».
Тогда на ум Ларафу пришла спасительная, как ему показалось, идея. Он решил прочесть формулу, зашивающую уста. Просто прочесть, чтобы Йор наконец заткнулся и ушел. А затем уже думать, что предпринять.
Но почему‑то второго слова формулы, которая недавно показалась ему такой простой, он никак не мог вспомнить!
Вместо этого он вспомнил дурацкую картинку, где шла речь о середине лягушки.
Мешки под глазами больного. Офицер, чья голова, посаженная на бычью шею, упирается в потолок… И тут его словно громом поразило. Да там же, на этой картинке, были изображены он и Йор! Да, это он «больной» и его одеяло точно также натянуто до носа. А Йор – это тот самый офицер, просто не окарикатуренный рукой мага‑иллюстратора.
Фраза из облака, которую он едва разобрал накануне, в отличие от формулы, зашивающей уста, вспомнилась сразу же.
«Задачи третьего кольца закрыть до конца лягушки. Задачи второго – до середины лягушки. Людей со второго и третьего кольца перебросить на первое.»
Но только что значит эта проклятая лягушка? Лягушка. Лягушка по‑варански «фети‑фети», по‑грютски «лнут», по‑орински «ум‑тлаут», на ре‑тарском – «ирг». Ирг! Ирг! Именно так называется месяц. Текущий месяц. Третий месяц зимы! До середины лягушки – значит до конца месяца!
«Ай да подруга! Ай да шутница!» – Лараф ликовал, стараясь не подавать виду.
А когда Йор окончил, Лараф, напустив на себя должную задумчивость, изрек:
– Задачи третьего кольца… нужно закрыть до конца текущего месяца. Задачи второго – закрыть до середины месяца. Людей со второго и третьего кольца перебросить на первое. Про Комнату Шепота и Дуновений пока забудьте. Когда все наладится, мы играючи справимся и с этой проблемой.
Последнюю фразу Лараф добавил от себя. По принципу рыночных гадалок. «Чтобы стало лучше, нужно забыть о том, что плохо».
Кажется, Йор говорил еще что‑то перед тем, как уйти. Но Лараф не запомнил. Мысленно он пел дифирамбы своей подруге, которая не бросила его в беде. А потом задремал.

3

– С эрхагнорратом тебя, мой сладенький!
Лараф вздрогнул всем телом. Это был знакомый хрипловатый голос. Голос Зверды. «Что‑то часто она называет меня „сладеньким“, – с подозрением отметил Лараф. – Не к добру!»
– А… это вы, госпожа Зверда…
– Кстати, учти, ты не должен теперь называть меня «госпожой Звердой» прилюдно. Лучше «баронесса».
Зверда заперла дверь спальни и, подойдя к кровати, села рядом с Ларафом, который по‑прежнему лежал под одеялом.
– С каких это пор гнорр спит одетым?
Лицо гнорра залила краска, которая отвечала за смущение Ларафа. Он тут же начал оправдываться.
– Да приходил тут один козел, Йор. Мне хотелось представиться больным… ну, что я приболел после землетрясения… и я, чтобы он не заметил мою одежду, я ведь был уже одет, залез под одеяло.
Зверда скроила недовольную мину.
– Ты думаешь, он не заметил, что ты одет? – спросила она язвительно.
– Не думаю. Я за этим следил…
Зверда вздохнула, как будто случай Ларафа был безнадежным.
– Послушай, тебе не приходило в голову, что Йор, пар‑арценц Опоры Единства, может видеть сквозь одеяло?
Лараф призадумался и покраснел еще гуще.
– Тьфу, вовкулацкая погадка, приходило, конечно… Колдуны проклятые!
– Ты полегче. Ведь отныне ты начальник над всеми этими проклятыми колдунами.
– Так вы думаете Йор понял, что я только притворяюсь приболевшим?
– Нет, отчего же… Он, подозреваю, теперь совершенно уверен, что ты приболел. На голову.
Лараф обиженно отвернулся к стене.
Зверда засмеялась громко и открыто. Так громко, что у Ларафа даже возникло опасение, не услышат ли ее смех Эри или Овель…
Как будто прочитав его мысли, Зверда сказала:
– Не бойся. Спальня гнорра устроена так, что ни один звук не вылетает из нее наружу. Он сам так обустроил.
– То‑то я вчера звал‑звал Эри, а он…
– Об этом я сама только что узнала. Соответственно, никак не могла тебя предупредить. Ладно, хватит дуться. Пора вершить государственные дела. Вставай.
Лараф попробовал поднять голову с подушки, но это простое действие далось ему с превеликим трудом.
– Ты что, правда приболел? – с тревогой спросила она, окидывая его пристальным, ищущим взором.
Пока Лараф соображал, что это с ним и что за внезапная слабость вдруг накатила на него, белая, как мел, Зверда уже приказывала:
– Немедленно снимай камзол и рубашку.
Лараф стал расшнуровывать завязки камзола. Казалось, глядя на его грудь, она видит что‑то, чего не видит Лараф.
– Что вы там видите, госпожа?
– Я сама не знаю, что я вижу. Но я вижу, что с твоей ключицей что‑то не в порядке.
«Вросшая тесемка от ночной рубашки! – пронзила мозг Ларафа ужасная догадка. – Но как она увидела ее под камзолом?»
«Точно так же, как и все остальные колдуны на белом свете!» – ответил сам себе Лараф.
Зверда уже стояла над ним и, аккуратно взявшись двумя пальцами за тесемку, тянула ее на себя, шепча какие‑то слова.
Лараф скосил глаза вниз и ахнул…
Вокруг тесемки теперь было воспаленное ярко‑малиновое пятно. Крохотные темно‑серые струпья расходились кругами от того места, где тесемка входила в плоть. И все бы ничего, да только от этого выросшего невесть откуда на его новом, красивом теле злокачественного вулкана исходило едва уловимое, но все‑таки видимое глазом малиновое сияние!
На лбу Зверды проступили две озабоченных морщинки. Ее дыхание участилось, зрачки расширились во всю радужку. Зверда словно бы вошла в транс.
Наконец, громко выругавшись, баронесса опустилась на кровать и перевела дух.
– Что это, а? Последствия неправильной трансформации? – предположил Лараф.
– Ишь! Умный стал, – усмехнулась Зверда, глядя на Ларафа с некоторым одобрением. – Неправильная трансформация бывает исключительно у нас, гэвенгов. Равно как и правильная. У людей это называется дефектным изменением.
– И что с ним делают?
– Не бойся.
– От этого не умирают?
– Еще как умирают. Но тебе повезло – рядом с тобой есть я.
– Вы меня вылечите?
– Это нам как раз предстоит понять. А пока заткнись и лежи тихо.
Зверда подошла к столику, который стоял у окна. На нем в маложивописном беспорядке валялись письменные принадлежности. Баронесса взяла один лист бумаги и скомкала его.
Затем она сняла с подоконника серебряную курительницу для благовоний. Бросила в нее скомканный лист, щелкнула огнивом, удостоверяясь в том, что оно работает. Достала трут и – еще один щелчок огнива – с первого же раза заставила его задымиться.
Затем она вынула из поясных ножен тонкий стилет. Зажгла бумагу и прокалила острый кончик стилета над огнем. Тут до Ларафа наконец‑то дошло, что все эти приготовления и есть начало лечения. Неужели ему будут прижигать рану?
Вдруг Ларафу, который и в новом теле ужасно боялся боли, стало до жути страшно.
В животе у него забурлило и заныло. Запах жженого мяса, казалось ему, уже повис в воздухе, хотя ничего еще не жгли.
Однако испугаться по‑настоящему Лараф не успел – баронесса была быстра.
Не успел он и глазом моргнуть, как Зверда уже сидела прямо у него на животе и целила стилетом в его ключицу. Лараф хотел было оттолкнуть Зверду, ведь теперь он был силен, как гнорр! Но его руки не повиновались ему.
– Я сказала, не рыпайся! – змеей прошипела Зверда и в тело Ларафа впилось раскаленное жало стилета.
Он орал так, что, казалось, выкричит наружу все внутренности.
Но никто не пришел ему на помощь. Гнорр Лагха Коалара умел сделать так, чтобы из его спальни не вырывалось ни единого звука. Даже если бы это был зычный рык Звезднорожденного или гибельный вой Тайа‑Ароан, псицы борзой, кудлатой и матери нашей – великой, ужасной.

4

– Милостивые гиазиры! – начал Лорм окс Цамма, Первый Кормчий княжества. – Помимо прочего, сегодня мы должны вынести окончательное решение по… кхе‑хе… по деликатному политическому вопросу. А именно: быть ли союзу Варана с баронами Маш‑Магарт.
По залу, где заседал Совет Шестидесяти, прокатился недовольный шепоток. В самом деле: шестьдесят лучших и достойнейших изнывали под бременем государственных забот уже пятый час.
– Требуем перерыва! – крикнули из второго ряда, где сидела всякая шушера наподобие уездных представителей.
Лорм окс Цамма посмотрел на гнорра. Гнорр на Зверду. Но Зверда даже не пошевелилась. Вид у нее был совершенно непроницаемый, если не сказать – отсутствующий. Никто, вроде бы, не обратил внимания на это едва заметное движение Ларафа‑Лагхи. Никто, кроме пар‑арценца Опоры Вещей Альсима.
Но не успел Лараф озадачиться, как в ушах у него раздался голос Зверды. «Никакого перерыва», – внятно проговорила баронесса, не размыкая губ.
Лараф испугался, но его голова, тем не менее, послушно ответила Лорму окс Цамме отрицательным покачиванием из стороны в сторону.
– Нет. Перерыв откладывается до окончания прений по заявленному вопросу. Не забывайте, милостивые гиазиры, у нас сегодня еще обсуждение размеров денежного вспомоществования для граждан Нового Ордоса. И рассмотрение проектов спешного восстановления пиннаринских водопроводов.
«Эдак мы до утра заседать будем», – негромко проворчали во втором ряду, но в голос заявлять свое возмущение не отважились. За злостное нарушение порядка в Совете могли и выпороть. По крайней мере, уездного представителя.
Ларафу было нетрудно сохранять холодную невозмутимость, которой требовала от него Зверда. Потому что за предыдущие пять часов говорильни у него – так ему казалось – атрофировались все чувства и эмоции. Ларафу было практически все равно, о чем говорится. У него чудовищно болела голова.
Впервые в жизни он подумал о том, что немалое денежное пособие, которое выплачивается членам Совета Шестидесяти из казны княжества, не является таким уж большим, как виделось ему из Казенного Посада. Каким бы большим оно на самом деле не являлось. Поскольку за такую работу, как прения в Совете Шестидесяти, любые деньги будут казаться маленькими.
«Надо будет ввести такую пытку – пытку прениями», – подумал Лараф, едва сдерживаясь, чтобы не зевнуть.
К счастью, предыдущие пять часов подорвали силы не только Ларафа, но и многих говорунов.
Пять часов государственные мужи рассуждали о последствиях катастрофы, которые и впрямь были ужасающими. В сравнении с разрушенными городами, растрескавшимися трактами и ушедшими под землю реками союз с баронами и военная экспедиция на Фальм виделись сущими безделицами.
И тем не менее.
– Заслушаем мнение Сиятельной, – объявил Первый Кормчий.
Со скамьи, стоящей на возвышении невдалеке от Ларафа, встала женщина неопределенных, но немалых лет, неумеренно убранная драгоценностями и мехами.
Волосы ее были уложены в прическу с буклями, завитыми по обеим сторонам лба. Глаза и брови тщательно наведены сурьмой, что подчеркивало и без того длинный нос – родовой нос Тамаев, который злые языки называли «главным рулевым веслом Варана». Сиятельная походила на большую птицу. И у птицы этой, догадался Лараф, был неважный характер.
Зверда уже указывала Ларафу на нее незадолго до начала заседания. Лараф еще корил себя за то, что не узнал в женщине с цепью Властелина Морей княгиню Варана.
«Кстати, имей в виду, что гнорр с ней спал. Значит, теперь с ней спишь ты.»
Тогда Лараф чуть не уронил челюсть от неожиданности. Уж очень не в его вкусе была Сиятельная.
«Заячья Губа и та получше будет», – признался себе он. Впрочем, довольно скоро Лараф уболтал себя, что в темноте все кошки серы, особенно если со спины.
– Я всегда была сторонницей этого похода, – голос у Сиятельной сочетал в себе несочетаемое. Он был скрипучим и масляным одновременно. – И теперь, несмотря на каприз природы, я по‑прежнему считаю экспедицию на Фальм полезной для княгини и народа Варана…
Она еще долго несла какую‑то чушь, которую Лараф счел возможным пропустить мимо ушей.
«Главное, Сиятельная – „за“, – помнил он. Поэтому, когда та вдруг закончила и Лорм окс Цамма объявил его выход, он растерялся.
«Не спи, недоумок», – это снова была Зверда, говорившая с ним непостижимым образом без посредства губ и языка. Лараф наконец‑то осознал, что ему дали слово.
– События прошедшей ночи убедили меня в том, что экспедиция на Фальм совершенно необходима. Более того: она неотложна. И если еще позавчера я был основным противником этого союза, то теперь я изменил свое мнение на противоположное. Я считаю необходимым оказать помощь баронам Маш‑Магарт в водворении справедливости. Сделать это следует как можно скорее. В ближайшем будущем. В ближайшем.
Эту речь они со Звердой репетировали утром довольно долго. И не зря. Эффект она произвела воистину ошеломляющий.
Зал взорвался оглушительной тишиной. Зверда своим немым шепотом сообщила Шоше, что готова присягнуть: она слышит, как у членов Совета скрипят мозги.
Скрипеть было от чего.
Во‑первых, в кои‑то веки гнорр Лагха Коалара изменил свое мнение «на противоположное». На памяти всех присутствующих это случилось в первый раз. Так вершится история, милостивые гиазиры!
Во‑вторых, гнорр Лагха Коалара сказал, что экспедицию нужно назначить на «ближайшее будущее». В то время как Сиятельная говорила всего лишь о том, что ее неплохо было бы предпринять.
Таким образом, гнорр Свода Равновесия оказался куда радикальней Сиятельной, а ведь обычно он гнул весьма консервативную линию. Так было и во время приснопамятной заварухи на море Савват, и потом – в ходе дипломатической диверсии против терского императора.
И вот теперь гнорр и Сиятельная поменялись местами! Но о какой «неотложной» экспедиции может идти речь, когда страна лежит в руинах?
Было еще и «в‑третьих». Когда гнорр начал говорить, Альсим совершенно отчетливо различил, как сквозь камзол Лагхи в районе ключицы прорвалось малиновое свечение.
«Пятно Урайна?» – спросил себя Альсим.
Да, это было оно. Об этом пар‑арценц мог судить хотя бы по той скорости, с которой оно исчезло, когда он попробовал зафиксировать на нем взгляд.
«Пятно Урайна» могло обозначать только одно: над телом гнорра провели нешутейные магические манипуляции.
«Своей ворожбой эта угрюмая фальмская тварь сведет его в могилу. Он полностью в ее власти. Поглядывает на нее в поисках одобрения! О Шилол… Лагха попал под каблук к заморской шлюхе!» – мысленно вскричал Альсим.
Разумеется, пар‑арценц не выдал себя ни одним движением. Он лишь осмотрел присутствующих коллег, пытаясь определить, кто еще заметил следы ворожбы на теле гнорра.
Похоже, никто.
Йор был занят своими тяжелыми геморройными думами. Все внешние операции – будь то поход на Фальм или война хоть со всем Севером – его интересовали постольку поскольку. То же относилось и к пар‑арценцу Опоры Благонравия. Иогала, новый пар‑арценц Опоры Безгласых Тварей, напротив, был окрылен предощущением грядущей грандиозной бойни. И именно поэтому не заботился такими мелочами, как внешний вид несравненного Лагхи Коалары.
Ну а Сонна – от которого никогда бы не укрылось то, что увидел Альсим, – на Совете не было. Лучшие охотники Свода шли по следу пар‑арценца Опоры Писаний уже несколько дней. Без особого успеха. А отборные убийцы, подчиненные лично Альсиму, исчезли без следа. По крайней мере, очередного донесения от них он сегодня утром не получил, хотя было уже самое время.
– …В свете чего мы совершенно природно не можем отправить экспедицию раньше, чем через месяц… – оправдывался первый исчислитель «Лепестка Персика», флагмана варанского флота.
– …Вот почему мы совершенно природно не соберем достаточно свободных сил на то, чтобы выступить на Фальм раньше, чем через два месяца… – блеял, виновато поглядывая на гнорра, Ранн окс Ингур, начальник конницы.
– Ну что же… Голосование! – объявил Лорм окс Цамма.
Но у Ларафа уже не было сил воспринимать, видеть и слышать. Мысли его самочинно утекли к Казенному Посаду. «Нужно будет выписать сюда Тенлиль. Можно вместе с Анагелой», – решил Лараф, поднимая веер в знак того, что он «за».
Внимание вернулось к нему, только когда голосование окончилось. Пятьдесят два члена Совета высказались за то, чтобы отправить на Фальм экспедицию. Причем сделать это не раньше, чем через два месяца.
Лараф был уверен, что это – наилучший вариант из возможных. Но на лице Зверды он заметил следы плохо скрываемой досады.

ГЛАВА 24. ЗАПЕЧАТАННЫЙ ГОРОД

«Не льсти себе. В Ите не больше сумасшествия, чем в тебе самом.»
Лагха Коалара

1

Ну и город!
Самым неожиданным для Эгина было то, что он не нашел Ит ни «беспросветно ужасным», ни каким‑нибудь там «многоморочливым», как часто описывалось очередное место действия в романах о «лососе» Эр окс Эрре. «В многоморочливом сумраке бродил он третьи сутки, и разве только махонький медальон с портретом ныне здравствующего князя грел ему сердце напоминанием о светоче Истины, луч которой волен проницать любые препоны.»
«Город, который больше чем мир», – так определил Эгин для себя Ит с первых же минут пребывания в городе. Мир может казаться «многоморочливым», но столь же верно будет и то, что мир «прекрасен», «пестроцветен», «сам себе довлеет», «существует так, как случилось», «никаков», «скучен», «притягателен» и «пред Солнцем Предвечным – ничто из ничтотств».
Все это относилось и к Иту. И даже с пестроцветьем, которого Эгин поначалу не приметил на фасадах домов и почти полностью лишенных растительности улицах, ему вскоре довелось повстречаться.
Есмара с ним не было больше. После недолгих метаний между «я последняя сволочь, не уберег мальчишку» и «я ведь его предупреждал, сам виноват, я за него не в ответе», Эгин еще ночью нашел компромисс, который временно успокоил его совесть.
Если Есмар жив – он разыщет его всеми правдами и неправдами, магиями и не‑магиями. Он пустит по его следу (в смысле Следу) животных Свода (которых он попросит у Лагхи в придачу к Овель, гмда) и всех ищеек сотинальма, на которого он выйдет через свое знакомство с Елей… И так далее, в духе наращивания неправдоподобия самоуспокоительного бреда.
Ну а если мальчишка мертв…
Не может он быть мертв! Если бы Дрону (или кто там обратился бешеным конем, чтобы выхватить Есмара из‑под звукового удара хуммеровых улиток?) хотелось его убить, он бы смог сделать это простым невмешательством в схватку близ будки сборщика пошлины. Правда, многие колдуны с радостью потребят живого мальчика на такие нужды, что ой‑ой‑ой, лучше бы Есмару умереть, не родившись! Но эту недобрую мысль Эгин гнал прочь.
И поскольку Есмара с Эгином не было больше, с него сразу же начали брать деньги. И притом немалые.
Цены в Ите были такими, что им позавидовало бы и пресловутое Южное Взморье, славящееся в Варане целебным воздухом, пользительными водами и сплошь застроенное виллами магнатов и отставных офицеров из дворянских родов. Причем не тех, что просто пишутся через «окс», а тех, которые могли бы отливать это «окс» из чистого золота и пользоваться им вместо якоря на своей прогулочной галере.
За завтрак в корчме «Щучья пожива», обещавшей «великолепный вид с открытой террасы на чудеса Нижнего Города», Эгин выложил три золотых.
Это заставило его призадуматься, не продать ли доспехи из шардевкатрановой кожи и не приобрести ли куда более скромный кованый нагрудник с заговорами средней тяжести.
Если так пойдет дальше, он не протянет в Ите и недели. А по расчетам, в зависимости от того, насколько Лагха опередил его на своем надмирном пути из Суэддеты в Ит, у них с гнорром будет от двадцати трех до двадцати восьми дней для того, чтобы попытаться одолеть ветры Пустоты.
Эгин был уверен, что ни с первой, ни со второй попытки ничего не получится.
В глубине души он полагал, что скорее всего не получится и вовсе ничего. Но пытаться придется в полную силу, все отпущенные судьбой дни и недели. Однако чтобы не попасть в тюрьму за бродяжничество, чтобы оставаться в протяжении трех недель на легальном положении, нужны деньги.
Что, идти работать? Кем? Телохранителем? Мужчиной‑проституткой? Образчиком мужского телосложения для многочисленных местных скульпторов?
«Наемным убийцей разве что», – невесело улыбнулся Эгин.
Веселого и впрямь было мало. Эгин не убивал людей больше двух лет. Даже перед самим собой он не мог быть вполне откровенен: случайность ли это или вполне преднамеренное уклонение от необратимых поступков?
Страх перед ответственностью? Боязнь утратить чистоту, обретенную в день поединка с девкатром на Медовом Берегу? Или «чистоту» – очередной фетиш, создающий иллюзию того, что он выше других смертных и что его истинное предназначение лежит за пределами круга жизни‑и‑смерти? В то время, как превзойти его в действительности не дано никому, даже Шилолу, даже Хуммеру?
Дрон – не в счет. Дрон пришел за Есмаром не как человек, а как волк. Да и не убил он его тогда, как оказалось… Выходит, его «облачный» клинок не нанес ни одной смертельной раны за все путешествие от Ваи до Ита. И во вчерашней бойне сомнительная честь убивать и добивать принадлежала Миласу. Он, Эгин, лишь оборонялся. Только оборонялся или?..
Эгин прихлебнул престранный напиток – пиво из «озерного ячменя». Пиво, в общем‑то, было сносным, по‑своему вкусным. Смущал только его цвет – ржавая слеза стоялой болотной воды. Другие напитки, впрочем, в том числе прозаический варанский гортело, стоили здесь та‑аких денег, что обращать внимание на цвет пива значило разориться не за неделю, а за три дня.
Вот что в Ите было многоморочливым, так это погода. Судя по большим магико‑механическим часам, которые степенно проворачивались на шпиле грибовидной башни царской резиденции (оказалось, что градоначальники Ита по‑прежнему именовались «царями», хоть это и было верхом абсурда), был без малого полдень. Но город, казалось, переживает час излета осенних сумерек.
«Верховой туман» – его здесь так и называли – клубился высоко, над крышами домов Мраморного Города. То есть над той частью Ита, которая находилась уже на склоне горы Ильвес, подле прославленных еще во времена Звезднорожденных каменоломен.
«Интересно, в этих каменоломнях по сей день добывают мрамор, или там уже давно нет никого и ничего, кроме летучих мышей и их дерьма?»
В Верхнем Городе, или просто Городе, где были расположены основные уцелевшие достопримечательности, кварталы богачей, особняки цеховых мастеров, преуспевших вольных художников (во всей широте этого понятия, от поэтов до магов) и где сейчас Эгин пил пиво, царила ясная погода. Если только можно называть «ясной погодой» серую муть над головой, сквозь которую не пробивается ни один луч солнца.
«Крепко же запечатали город эти самые люди Алустрала, если за шестьсот лет печати не ослабли…»
И, наконец, Нижний Город, лежащий под ногами у Эгина, был затянут вторым слоем тумана – лиловатым, подвижным, похожим не на бездушную субстанцию, а на одухотворенное существо. Этот нижний слой в Ите называли Опарком. Вместе со всеми постройками Нижнего Города – затопленными, полузатопленными и оставшимися на сухопутье, у самой кромки воды – Опарок скрывал и гладь озера Сигелло.
Опарок вздымался и опадал – один полный «вздох» на полтора коротких колокола, – выбрасывая в сторону Верхнего Города завихряющиеся шлейфы‑щупальца. Время от времени туман менял оттенок: с лиловатого на сиреневый, с сиреневого на светло‑желтый и обратно на лиловый.
На террасе кроме Эгина лакомились моллюсками и жареными в масле стручками молодой фасоли еще шестеро.
За соседним столом сидели два художника с вытянутыми аскетическими лицами отставных гончих псов и немолодая полная женщина с типично ре‑тарской прической. Ее волосы были уложены четырьмя тугими валиками над ушами, а на голове красовалось ажурное украшение из золотой проволоки, на которую кое‑где были нанизаны крохотные черные жемчужины.
Художники о чем‑то живо лопотали, кажется, на языке Итарка, которого Эгин не знал, но звучание которого привык узнавать после двух ночевок в деревнях, где жили таркиты‑мигранты. Женщина время от времени кисло улыбалась, задумчиво покачивала головой и тянула «ой‑лее…», что означало наверняка либо «да‑а‑а», либо «не‑ет», либо «ну и дела‑а‑а».
Но эти были вовсе неинтересны Эгину. Его внимание привлекла другая троица: бородатый мужчина в рубахе на голое тело (а ведь по меркам Эгина в Ите было отнюдь не жарко!), молоденькая девушка в длинном льняном платье до пят и мальчик лет десяти‑одиннадцати – тоже в одной рубахе. Рядом с мужчиной стоял высокий плоский сундук с двумя ручками.
За этими Эгин исподволь наблюдал весьма пристально, поскольку, как ему показалось, они тоже приехали в город, чтобы искать пути воплощения Итской Девы.
Эти трое ели молча, поглядывая то на городские часы, то на Опарок. Только один раз мужчина на корявом харренском раздраженно сказал «Если сегодня нет, то никогда нет», а мальчик бросил на него короткий затравленный взгляд, в котором Эгину почудилась затаенная надежда.
Остальные пять столов были пусты. «Не сезон, – подумал Эгин. – Наверное, весной и летом здесь не протолкнешься.»
За его спиной раздалось приветливое кудахтанье хозяйки таверны и на террасе появились еще двое.
Мужчины лет по сорок, с кудлатыми шевелюрами до первого шейного позвонка, в черных кафтанах, при оружии и явно при деньгах. Их стол – они выбрали ближайший к Эгину из свободных – вмиг покрылся блюдами, блюдцами, плошками, соусницами, кувшинами и кружками.
Они сразу же набросились на еду. Замелькали столовые кинжалы, вилки, железные палочки и щипчики для пушистого пирога. Съев половину из заказанного, они выпили по кружке пива, налили себе по второй и откинулись на высокие спинки стульев.
Один из них беззастенчиво уставился на Эгина, некоторое время изучал его с головы до пят, а потом негромко, но вполне внятно спросил на сносном варанском:
– Вы приобрели разрешение на ношение оружия?
Эгин, который был готов к любому повороту дел, но только не к тому, что в нем вот так с ходу узнают выходца из Варана и, вдобавок, смогут заговорить на его родном языке, опешил.
«Если это „жемчужники“, то что бы там ни говорил Милас, мне придется туго.»
Однако, пока тебе в грудь не направлена сталь, спокойствие – превыше всего.
– Располагаю Преимущественной подорожной сотинальма, – нагло ответил Эгин, как будто столкнулся с обычной формальностью, которой давно ждал.
– Это ваше дело. Мы уважаем сотинальма, но и вы должны уважать городские законы. Вы обязаны были приобрести у ближайшего квартального смотрителя разрешение на ваш меч.
«Может, это и впрямь обычная уличная стража? А Милас тоже хорош – не мог предупредить!»
– Прошу прощения, милостивый гиазир. Я первый день в городе. Готов купить разрешение сейчас.
– Все вы так. Готовы, когда уже штраф на носу.
– Хорошо. Я заплачу и штраф. Сколько будет стоить разрешение вместе со штрафом?
– Двести пятьдесят.
– Двести пятьдесят чего? Итских момилов?
Мужчина в кафтане ядовито улыбнулся.
– Разумеется, нет. Полновесных харренских золотых монет не ранее чем пятидесятого года чеканки. Либо золото в слитках, мелком ломе, драгоценностях или монетах другой чеканки по полуторному тарифу.
«Боммм!» – это был первый удар башенных часов.
«Но у меня и половины этого не будет!»
– А в противном случае?
– В противном случае вам придется оставить оружие в гостевом хранилище городского арсенала. Вы получите расписку и, покидая город, заберете свой меч в целости и сохранности. Так многие делают. Но штраф за сегодня вам, конечно, придется уплатить. Двадцать полновесных монет, либо золото в слитках, мелком ломе…
«Чего я буду стоить без меча? Но где взять такие бешеные деньги??? На штраф и то едва хватает.»
Часы пробили третий удар…
Морозоустойчивый бородач в рубахе неожиданно вскочил. С грохотом отлетел к каменному парапету террасы его стул. Тыча пальцем в сторону Нижнего Города, он возбужденно прокричал:
– Нет, я правильно говорил вам! Вуймол, Лилума, подымайтесь. Идем немедля!
Мальчик и девушка, Вуймол и Лилума, переглянулись. Вуймол обреченно вздохнул.
Эгин, все внимание которого до этого момента было поглощено общением с чернокафтанным стражем правопорядка, обернулся и посмотрел туда, куда указывал бородач.
Это была подлинная феерия. Пестроцветье? О да! Но все – в приглушенной, смягченной, пастельной гамме.
Опарок расходился в стороны с удивительной быстротой.
Словно бы стая исполинских невидимых птиц проносилась сквозь туман, разрывая его в длинные лоскуты, разгоняя взмахами крыльев, заставляя бежать без оглядки на запад и восток, в небеса и в воды озера Сигелло.
По Опарку пробегали быстрые вспышки разномастных переливов. Циклы смены цвета, которые раньше были неспешно‑тягучими, теперь зачастили, опережая биения Эгинова сердца.
Крупными фрагментами, квартал за кварталом, храм за храмом, начал проявляться Нижний Город.
Взмах невидимого крыла – и спиралевидный рукав Опарка отрывается от земли, взлетая выше террасы «Щучьей поживы», а под ним – бронзовые крыши и ровные ряды небольших домов, уходящих прямо в озеро, на дно узкого, но глубокого заливчика.
Еще взмах – и овальное зеркало главного итского плеса, лиги полторы в поперечнике, стремительно проступает сквозь тающий купол тумана. Над плесом кое‑где торчат одинокие колонны, на вершинах некоторых колонн – статуи крылатых быков и обнаженных женщин, тело которых от груди и выше плавно переходит в рыбье.
Через несколько мгновений открылась и новая итская набережная. Старая находилась под водой, со времен войны Третьего Вздоха Хуммера служа дном главному плесу.
Поначалу Эгину показалось, что на новой набережной неподвижно стоят сотни людей, завороженно глядя вдаль – туда, где гладь озера тонула в отступающем, но не уходящем безвозвратно Опарке.
Приглядевшись, он понял, что это не люди, а статуи. Разновысокие, сделанные из самых разнообразных материалов – песчаника и греоверда, бронзы и меди, глины и даже дерева – они хаотически заполняли всю новую набережную от края до края.
Все статуи изображали женщин, но для того, чтобы понять и это, Эгину потребовалось бы время, которого у него сейчас не было. Потому что среди статуй он наконец заметил и живых людей. То тут, то там прогуливались небольшие группки и одиночки, расхаживали продавцы снедью и озерными сувенирами вразнос.
По широкой каменной лестнице, ведущей из Верхнего Города в Нижний, прорезающей набережную и в конце концов скрывающейся под водой, спешило вниз множество людей. Едва ли не каждый второй среди них был мальчиком или подростком.
«А соискателей этой проклятой кольчуги тут несчетно, – подумал Эгин. – Неужели на Севере так много бессердечных родителей и опекунов, которым не жаль своих детей?»
«Баоммм», – девятый, последний удар, пробитый часами, был особенно раскатист и сочен. В Ите была продвинутая система исчисления времени: здешние сутки насчитывали целых восемнадцать часов.
– Милостивый гиазир!
Эгин, который был всецело поглощен Нижним Городом, полностью забыл о существовании придирчивого чернокафтанника.
Его голова уже начала поворачиваться в сторону голоса, как вдруг на самом краю поля зрения Эгину померещилось что‑то знакомое. Проигнорировав стражника, он во все глаза уставился на гребень затопленной стены безвестного разрушенного здания.
Стена, шириной кирпичей в восемь, уходила в озеро довольно далеко. Возможно даже, это был остов одной из вспомогательных крепостных стен старого доброго Ита.
Остов был длиннее большинства причалов, у которых стояли широкие рыбацкие и грузовые барки – все сплошь обшитые медью, с высокими решетками вдоль фальшбортов.
По гребню стены шли двое. Мальчик и невысокий человек с осанкой старика. Вода Сигелло была в каких‑то полутора локтях от их подошв. А там, куда они направлялись, гребень уже шел вровень с озерной гладью и по нему бежала мелкая тревожная рябь.
Ошибиться было невозможно – чересчур характерная фигура. Мальчика звали Есмаром. Как зовут старика Эгин не знал. Но догадывался: это Дрон Большая Плешь. Смущало лишь то, что вместо плеши его макушку украшали густые светло‑каштановые волосы почти без седины.
– Милостивый гиазир! – Эгин почувствовал у себя на плече тяжкую длань итской власти.
А вот теперь времени на разговоры не было. Не приходилось и выбирать: купить разрешение на оружие или сдать его от кровавых соблазнов подальше?
Не поворачивая головы, Эгин перехватил кисть чернокафтанника левой рукой, с силой рванул в сторону стола и одновременно с этим аккуратно подсек его ноги неуловимым, подлым ударом сапога.
Страж рявкнул что‑то негодующее и вместе с легким столом, вместе с объедками и еще двумя стульями врезался в каменный парапет террасы.
Эгин был уже на ногах.
Второй чернокафтанник, не готовый к такому обороту дел и не успевший даже отставить кружку в сторону, получил такой точно кружкой по голове. С мягким «пух‑пух» в сладкий пирог вошли крупные осколки.
«Так, этот временно не противник.»
Вуймол и Лилума вместе с их строгим бородачом (отцом? хозяином?) уже успели покинуть «Щучью поживу». Но художники и дама с модной прической оценили подвиг Эгина и поприветствовали его одобрительным дробным стуком по столу.
Первый противник успел подняться на ноги, бешено дергая за рукоять меча, зацепившуюся за подвернутый край кафтана.
– Ишиот, – прошипел он, теряя от злости свое чистое варанское произношение. – Мы ваши дружья. Вам надо пойти с нами…
Эгин быстро оказался возле него. Тот как‑то вяло попытался попасть ему носком подкованного так же, как и у Миласа сапога в коленную чашечку. Эгин ловко убрал ногу из‑под удара и простым прямым ударом в лоб раскрытой ладонью уронил сомнительного «друга» на каменный парапет.
Тот сполз на землю. С одной стороны его черные волосы задрались и обнажили ухо. Там торчали три серебряных «гвоздика» с алмазными шляпками.
«Шил‑лол Изменчиворукий… Действительно друзья, – Эгин почувствовал, что краснеет. – А с другой стороны – кто их знает? Если они и впрямь побратимы Миласа, то почему сразу не открылись? К чему были эти гнилые разговоры об оружии? Именем Итской Девы интриганы, Хуммер вас раздери…»
Делать было нечего. Эгин двусмысленно улыбнулся рукоплещущим художникам и быстрым шагом направился к выходу из «Щучьей поживы».

2

На одной из многочисленных лестниц, ниспадающих в Нижний Город и обсаженных неимоверными для внутренних земель Севера кипарисами, Эгин обогнал бородача и Вуймола, волокущих свой загадочный плоский сундук. Эти тоже спешили на набережную, но с такой ношей за Эгином им было не угнаться.
Поворот, поворот, еще поворот…
В спину ему бросили возмущенное «Невежда!», но он даже не замедлил свой бег. Подумаешь, оттоптал чей‑то подагрический палец!
Довольно широкий бульвар, пышная процессия, всадники со штандартами… Придурки с дудками, какие‑то закутанные с головы до пят фигуры… Щуплый молодец с корзиной, в корзине – несколько здоровенных толстых змей… нет, пиявок, таких точно, каких он видел на берегу Сермелы… О Шилол!
Эгин протолкался сквозь толпу, получил пару затрещин и тычков от празднично настроенных горожан и вновь перешел на бег. Пустынная булыжная мостовая настолько круто уходила вниз, что крыша каждого последующего дома всякий раз оказывалась самое большее на уровне груди Эгина, когда он пробегал мимо предыдущего.
Набережная!
Эгин резко остановился.
Из‑за угла двухэтажного особняка с заколоченными окнами он увидел городскую стражу в черных кафтанах.
Их было немало. Между статуями и людьми, которых с каждой минутой становилось все больше, приблизительно через каждые пятьдесят шагов можно было видеть патруль из трех‑пяти стражей. Этакими важничающими индюками они степенно прохаживались вперед‑назад, ощупывая пристальными взглядами всех и каждого.
«Когда я глядел сверху, их еще не было, – подумал Эгин. – Неужели же те, кого я вырубил в „Щучьей поживе“, каким‑то магическим образом успели связаться с коллегами? Впрочем, не может же вся городская стража принадлежать к клану Миласа! Мои‑то были ряженые. Или не ряженые, а настоящие служилые люди? Шилол, ну почему меня не готовили к иноземной разведке!?»
Ближайший к Эгину патруль вдруг разом обнажил мечи. Не успел он глазом моргнуть, как четверо стражей прижали к подножию одной из статуй с виду безобидного толстяка с мальчишкой.
Словно из‑под земли рядом с четверкой в черных кафтанах появилась стройная женщина в темно‑вишневом платье с меховыми врезками. К ее широкому поясу было привешено не менее дюжины разновеликих мешочков.
Женщина ткнула в мальчишку пальцем.
Мальчишка конвульсивно задергался, по всей его вжавшейся в камень фигуре пробежала подозрительная рябь – и вместо мальчика Эгин увидел голого мужчину среднего роста и крепкого телосложения. А толстяк, который вроде бы являлся его папочкой, неожиданно сдулся, обмяк и… заструился по плитам темным, вялотекущим маслом.
Голого мужчину связали чернокафтанники, а женщина, раздраженным жестом отбросив ото лба прядь волос, сняла с пояса один из мешочков и принялась посыпать маслянистые останки фальшивого толстяка порошком, неотличимым с виду от обычного мела.
Несколько зевак, поухмылявшись, пошли своей дорогой. Складывалось такое впечатление, что подобного рода эксцессы здесь были в порядке вещей. Ну то есть форменные мелочи жизни. Обыденней, чем в Пиннарине – поединок на площади Восстановленного Имени.
«Да что же у них за город‑то такой многоморочливый!?» – едва не до крови прикусив губу, мысленно возопил Эгин.
Пока внимание стражников было поглощено преступником, суть преступления которого оставалась не вполне ясной, надо было решаться. Не стоять же у заброшенного особняка весь день.
Эгин с беззаботно прогуливающимся видом пересек набережную.
Он успел!
Как Эгин и рассчитывал, булыжный спуск вывел его на набережную приблизительно там, где начиналась затопленная стена. На самом конце ее стояли двое: старик и Есмар.
Есмар был совершенно наг, если не считать большой серой шерстяной накидки, наброшенной на его плечи. Оба всматривались в воду под своими ногами.
Крикнуть или нет? Что, если его крик спугнет их? Повредит Есмару? Кто знает, что у старика на уме?
Эгин перевел дух и осмотрелся.
Есмар был, мягко говоря, далеко не единственным, кто решил попытать счастья в затопленных кварталах Нижнего Города.
Возле колонн, торчащих из озера, на главном плесе, тут и там, среди возвышающихся крыш и под анфиладой каменных арок, которую не было видно с террасы «Щучьей поживы» и которая теперь открылась взору Эгина на востоке – плавали лодки и большие плоты, а в одном месте даже неуверенно перебирала веслами, как мокрица – ножками, низкобортная галера.
Эта флотилия искателей неведомого успела отчалить за считанные минуты.
Похоже, все только и ждали, когда уйдет Опарок. Эгин еще ранним утром краем уха слышал разговор, из которого понял, что с Опарком как‑то связана активность озерных гадов.
Когда Опарок поглощает Нижний Город, то лучше даже к воде близко не подходить. Но когда местная «погода» в высшем магическом смысле меняется, что безошибочно можно определить по поведению тумана, гады либо уходят на глубину, либо впадают в смертное оцепенение.
Кто‑то уже нырял, кто‑то только собирался, растираясь жиром и всевозможными маслами.
Вдали, за песчаными дюнами на западной окраине города, шевелилось нечто огромное, но Эгин даже не пытался разглядеть что именно. Там еще стелился туман и было невозможно понять, что же там происходит: вращается ли большое водяное колесо, мотыляются ли туда‑сюда строительные стрелы‑«журавли» или пара сотен солдат сводит счеты с гигантским спрутом, выбросившимся на берег.
Есмар резко скинул шерстяную накидку, взмахнул руками и прыгнул в воду. Он вошел в нее очень ловко, почти не подняв брызг. Видать, и впрямь провел не один месяц, ныряя в Наирнском проливе близ Медового Берега.
Так. Ожидать другого удобного момента – значит подвергать себя ежеминутной опасности встречи с «друзьями» в черных кафтанах, с женщиной‑магом в вишневом платье, со всеми прочими любыми другими силами и силенками, подлинная расстановка которых ему пока совершенно не ясна.
Не говоря уже о том, что чем дольше Есмар будет нырять, тем выше вероятность повстречаться ему отнюдь не с Итской Девой, но с паскудной пресноводной муреной длиной в десять локтей, которой – как знать? – на Опарок плевать, а жрать хочется.
Кругом творилось такое копошенье‑роенье‑мельтешенье, что Эгин решил в свою очередь наплевать на всех и вся, как та умозрительная пресноводная мурена. Кому он нужен тут в конце концов, один из многих тысяч?
Он забрался на парапет набережной, прикинул, что до узкой песчаной полоски под его ногами лететь не так уж много и спрыгнул вниз.
Там, где стена, облюбованная стариком и Есмаром, выходила из‑под песка и устремлялась в воду, стоял чернокафтанник.
– Где ваш мальчик? – полюбопытствовал он.
– Я один. Хочу нырнуть пару раз, поглядеть, что там внизу.
– Но вы раза в два старше, чем надо! Зачем это вам? Внизу ничего интересного нет, кроме опасностей – именованных и безымянных.
– Я знаю. Но мне надо.
– Пять золотых.
«Ого‑го! Просто за прыжок в воду?»
– Извольте.
«А про разрешение на меч так и не заикнулся! Может, ему кажется невероятным, чтобы у меня его не было?»
Эгин быстро вскочил на гребень и пошел вперед.
– Постойте, а свидетельство об уплате взять!?
Эгин только махнул рукой. В самом деле, зачем ему была нужна бумажка, удостоверяющая, что он заплатил деньги в казну города, если он и сам это прекрасно знал?
Эгин быстро приближался к старику. Что делать – он толком не понимал.
Зарубить Дрона на глазах у пестрой толпы, запрудившей набережную? Невероятно.
Сказать «Отдай мальчишку?» Как‑то неубедительно.
«Именем Князя и Истины, верни варанского гражданина под мою опеку?» Вот уж воистину гениальная мысль…
Удивительно далеко от того места, где он прыгнул в воду, показалась голова Есмара. Не оглядываясь, мальчишка глотнул воздуха и снова исчез.
Старик как нарочно не смотрел в его сторону, продолжая что‑то выискивать взглядом под водой.
Там, в удивительно прозрачной глубине, шевелились широколистные бледно‑голубые водоросли, а среди них неподвижно покоилось существо с широким плоским телом, похожее на морского ската.
– Здравствуй, Дрон, – сказал Эгин первое, что легло ему на язык. – Спасибо за Есмара. Без тебя он был бы сейчас бессмысленным кусочком человеческой гнили.
– Здравствуй, Эгин, – голос был отнюдь не старческий. Да и морщин на лице Дрона – а это был, конечно, Дрон, раз он не стал с ним спорить по поводу имени – оказалось куда меньше, чем Эгин ожидал.
Отчего‑то все колдуны‑северяне представлялись ему заочно либо людьми возраста неопределенного, либо дряхлыми, ненавидящими весь мир старцами. Дрон был отнюдь не дряхл, да и ненависти в его голосе не было ни на полногтя.
Дрон ничего не прибавил к своему приветствию и по‑прежнему не удостоил его взглядом. Эгин немного растерялся. В чем же конфликт?
– Я не враг тебе, Дрон. Я еще раз готов извиниться за перо птицы Юп, которое взял в твоем доме. Я клянусь, что когда завершу свои дела в Ите, возмещу тебе убыток любым образом, каким ты пожелаешь. Только не причиняй зла Есмару.
– О каком зле ты говоришь? Мальчик жив‑здоров, еще тебя лет на сорок переживет.
От этого непринужденного прорицания у Эгина пошли мурашки по спине. Что он хочет этим сказать?
– Но ты разрешил ему лезть туда, где водится подобное! – Эгин ткнул пальцем в «ската». По‑прежнему неподвижного, но такого, такого… чуждого всему, что когда‑либо видел Эгин в морях, реках и озерах.
– Как бы я ему запретил, слепец!? Это как запретить грюту ездить верхом, а жрецу Гаиллириса жечь цветущие груши! Есмар был назначен к тому, чтобы найти кольчугу Итской Девы. И он ее найдет, даже если вокруг него будет кишеть сотня водолетов.
«Водолетом» Дрон назвал, конечно же, скатообразное существо среди водорослей.
– Признаться, – продолжал Дрон, – я был так зол на вас, что поначалу думал просто растерзать обоих. Но там, в лесу близ Девичьего замка, я изучил Есмара лучше, чем ты думаешь. Конечно, я погорячился. Надо было мне поговорить с тобой повежливей. Уверен – ты согласился бы с моими доводами. Если б, конечно, не снес мне голову раньше времени, – Дрон едва заметно усмехнулся.
– Как ты можешь утверждать, что Есмар к чему‑то там «назначен»? Я не вчера родился, поверь. Я был человеком Пестрого Пути, имел в любовницах женщину‑призрака, я входил в стальное тело Убийцы Отраженных и в огненную плоть девкатра. Я бывал в жерле Черного Цветка. Умирая, я ходил между мирами. Я знаю, что такое быть назначенным. Но я не вижу этого в Есмаре.
– Варанец любит ложь, как медведь рожь, – хмыкнул Дрон. – Как и о чем мы можем спорить, если ты проделал все то, о чем рассказываешь, но по‑прежнему лжешь сам себе?
– А ты?
– Я не сделал ничего из того, о чем говоришь ты. Правда, я делал кое‑что другое. Но главное – я не лгу себе уже довольно долго. Отказался, как от выпивки. Семнадцать лет, если быть точным. А вот ты по‑прежнему горький пьяница.
– То есть?
– Тебе не хочется признавать, что рядом с тобой есть кто‑то, имеющий более интересную судьбу, чем твоя собственная. И ты готов опьяняться чем угодно – страхом, яростью, добродетельностью, благородством, служением, любовью – чтобы смотреть не внутрь себя, а наружу, на восхищенные или ненавидящие взгляды других людей. Ты готов на все, лишь бы сохранить в глубине души уверенность в собственной исключительности.
– Я видел свою душу. Она разделилась надвое. Два года назад я потерял часть себя. Худшую часть, смею надеяться.
– Чушь. Нет ни худшей, ни лучшей. Скорее всего, к твоему семени души прикипело семя нерожденного близнеца, вот и все. Но это совсем другое. Ты видел внешность, а не сокровенную внутренность. Пока твой взгляд не обернется внутрь, тебе никогда не понять моих слов.
Эгин ощутил легкий укол под сердцем. Дрон говорил странные вещи. Но он мог быть прав, шилолова кровь!
– Хорошо, – Эгин устало вздохнул. – Хорошо. Действительно, этих слов мне сейчас не понять. Но может быть ты объяснишь мне, зачем лично тебе, постигшему, нужен Есмар?
– Объясню. Согласно законам вольного города Ит, освященным также и авторитетом сотинальмов Харренского Союза, тот мальчик, которому удастся воплотить Итскую Деву, станет ее супругом и новым царем города. Настоящим царем, а не каким‑то занюханным градоправителем. А тот, кто приведет его с собой, сделается его официальным опекуном, фактически – властелином города и озера. Разумеется, опекуном он будет только до дня совершеннолетия мальчика. А совершеннолетие по итским законам начнется, когда мальчик проживет в городе три года вне зависимости от его возраста.
– Власть? Ты хочешь банальной власти? Дрон, если я пьяница, то ты – просто злостный, запойный, отечный, непросыхающий «синяк»!
– Ты не дослушал. Мне не нужна власть. Мне нужны полномочия властителя. Это разные вещи.
– Игра в слова. Никакой разницы нет.
– Есть. Мне нужен ровно один день полномочий властителя Ита. Все остальное время я проведу на этом песке, греясь на солнце с томиком Эриагота. Буду чесать свои замшелые яйца, пить яблочный сок и вспоминать о веселых денечках в Нелеоте.
– Понял. Ты хочешь что‑то или кого‑то уничтожить. Потому что одного дня никогда не хватит на то, чтобы что‑то создать.
– Точно. Это «что‑то» называется аптекарской лавкой. Представляешь? Я затеял все это ради какой‑то аптекарской лавки, которую, вроде бы, можно поджечь одной свечкой! Правда я сумасшедший старик?
– Правда. Скажи, Дрон… Только не обижайся на мой вопрос… А почему тебя прозывают Большой Плешью? У тебя ведь волосы отменные, густые, лучше моих!
– А, ты вот о чем… – Дрон широко улыбнулся. – Я – Большая Плешь этого мира. Бугор. Место, в котором слишком много правды выходит на поверхность. Понял?
– Нет.
– Ну так поймешь…
Дрон замолк, глухо кашлянул, покачнулся. Потом едва слышно продолжил.
– Запомни: аптекарская лавка. Это ты тоже поймешь.
С этими словами Дрон упал в воду.
Эгин, который был почти загипнотизирован общением с этим удивительным стариком, словно очнулся ото сна. Он быстро огляделся по сторонам. Что случилось!? Что!?
Кругом – тишь да блажь. Несколько лодок плавали слева и справа от гребня стены на расстоянии в двадцать‑пятьдесят локтей. В каждой сидело по два‑четыре человека. В принципе, любой из них мог выпустить из духовой трубки отравленную иголку или любую другую магическую дрянь, тут же спрятать трубку и преспокойно делать вид, что ничего не произошло.
Однако должны же были увидеть убийцу с берега? Тут Эгин сообразил, что по меньшей мере две лодки закрыты от наблюдения с набережной различными архитектурными останками, торчащими из воды. То, что его, в принципе, могли заметить с других лодок, вряд ли смутило бы убийцу, ибо все кругом были поглощены своими делами и не особо глазели по сторонам.
Так ведь и он, Эгин – превосходная мишень! Нет?
Эгин повнимательней пригляделся к обеим подозрительным лодкам. И там, и там – какие‑то пацаны. И дядьки… Мало ли кто они? Может, и впрямь добропорядочные соискатели кольчуги…
И пока глаза Эгина перебегали с лодки на лодку, пока его Взор Аррума путался среди сотен людей и других существ на главном плесе, в заросли широколистных водорослей юркнула крохотная змейка с розовой полосой на спине.
Непрестанно осматриваясь, Эгин вытащил из воды плавающее лицом вниз тело Дрона. Старик почти ничего не весил. В его правой голени торчал едва приметный тонкий шип, некогда принадлежавший какому‑то растению. Почти так же люди Лагхи три с половиной года назад убили двух мелких стукачей, состоявших при Эгине казенными слугами…
Есмар, который в эти секунды отодвинулся в сознании Эгина на второй план, вынырнул с другой стороны гребня.
– Вы живы! – ахнул он.
На его лице к своей великой радости Эгин прочел не только изумление, но и ликование.
– Да, жив. А вот Дрон, похоже…
– Ой!
– Ладно, вылазь скорее, синий уже весь, – по‑отцовски проворчал Эгин, помогая Есмару выбраться из воды. – Сейчас будем думать как…
– А что это у вас… ды‑ды‑ды… в спине ды‑ды‑ды‑дырки какие‑то? – выстучал зубами продрогший Есмар.
– Что!!?
– Ну да, шесть дырок по кругу.
– А! – сообразил наконец Эгин. – Видишь ли, Есмар… Ты только постарайся не пугаться… Нас с тобой, кажется, собираются убить. Вот Дрона им уже удалось достать. И меня, похоже, пытались. Да так, что я даже не почувствовал. Это доспехи сработали, отбили отравленную иголку. Если б не они, я б сейчас плавал, что твой водолет. И одеждой шевелил бы в точности как он.
– Что здесь происходит? – раздался за спиной женский голос.
А вот это были они. Похоже, падение Дрона в воду не прошло незамеченным.
В десяти шагах от Эгина, настороженно отведя сжатый кулак, из которого в воду сочился некий порошок – на сей раз кирпично‑красный – на гребне стояла та самая женщина‑маг в вишневом платье, которую Эгин уже сегодня видел. А за ней – семеро чернокафтанников. Из них двое были вооружены превосходными наборными луками. Вот такая теплая компания.
– Трудно сказать, – честно признался Эгин.
В довершение всего над набережной разнесся тревожный рев трубы.
«Опарок возвращается, все на берег! Опарок возвращается, все на берег!» – орал в большой медный раструб гороподобный здоровяк, нервно перетоптывающийся на верхней площадке башни спасателей‑на‑водах.
Помимо здоровяка, на башне находились еще два страховидных автоматических стреломета и два «скорпиона» помельче. Спасение‑на‑водах в Ите имело свою особую специфику.
Эгин заметил, что водолет грациозно приподнял крылья своей мантии. Опарок возвращался. Зло пробуждалось.
– Быстро за нами. На берегу поговорим, – приказала женщина.
«Поговорим так поговорим. Спасибо хоть не порция жидкого стекла в голову. Эх, да как бы там ни было, хвала всем местным богам и духам, что хоть Есмар воскрес!»
В той самой затаенной глубине души, о которой говорил покойный Дрон – да будет его посмертие легким! – Эгин, сидя в корчме «Щучья пожива», был уверен, что Есмар мертв. Но коль скоро он вот здесь, рядом, растерянно таращится на чернокафтанников и стучит зубами – значит, воскрес.

ГЛАВА 25. БОЕВАЯ МАШИНА ЛЮБВИ

«Так повелось, что берем от сильнейших мы
Лишь имена, да к прекраснейшим быструю страсть.»

«Ты не Эррихпа?». Астез Торк

1

В то утро Лараф проснулся грустным и недовольным. В самом деле – он уже второй день как гнорр, а… так и не испытал ничего, кроме страха и скуки!
По сути дела выходило, что эрхагноррат мало чем отличается от жизни в Казенном Посаде. Те же страх и скука.
И даже «жена» сбежала от него в другую спальню. «Тут что‑то не так», – решил Лараф и, стащив с тумбочки книгу, раскрыл ее.
«Женщина – это то, чем овладевают. Женщина – единственная вещь, по‑настоящему достойная обладания», – сообщила Ларафу подруга.
Лараф кивнул в знак согласия. Все это представлялось весьма актуальным.
Но только как, как обладать этими женщинами? Не далее, чем прошлым вечером он попробовал овладеть своей женой Овель. Но Овель, зашипев словно дикая кошка, едва не выцарапала ему глаза, возмущенно тараторя что‑то про Зверду и про его жестоковыйность. Что уж говорить о других?
«Женщины – это стороны света, это ветры, цветы и сны», – разглагольствовала книга.
«Властелином над ними нужно становиться неспешно».
«Ну понятно, что неспешно», – Лараф почувствовал легкое раздражение. Ему хотелось конкретных рекомендаций. На поэзию ему было начхать.
«Первое направление – северное. Северная женщина – обладающая наибольшей властью. Ею следует овладеть в первую очередь», – говорила книга.
«Обладающая наибольшей властью? Кто бы это мог быть?» – спросил себя Лараф. «Неужто Зверда?» Со всей очевидностью, из всех известных ему женщин именно она обладала над ним наибольшей властью.
«Овладеть Звердой?» – от одной этой мысли Ларафу стало жутко и тоскливо, несмотря на то, что совсем недавно, стоя перед зеркалом в угаре самолюбования, он не исключал и такую возможность.
«Уж лучше вообще не обладать женщинами, если начать нужно непременно со Зверды», – пессимистически заключил Лараф.
Как вдруг ему в голову пришла спасительная мысль.
«Зверда – не женщина, поэтому она не может быть северным направлением. Зверда – оборотень, медведица и невесть кто еще!»
Но тогда кто же?
Перед мысленным взором Ларафа встало воспоминание о вчерашнем заседании Совета Шестидесяти. Эта… княгиня… с цепью Властелина Морей… Ну конечно же это она! Та самая «обладающая наибольшей властью»!
«А не будет ли это слишком?» – одернул себя Лараф, когда осознал, что на саму Сиятельную его похоть никогда не простиралась даже в самых смелых мечтаниях.
Но тут кстати вспомнились слова Зверды о Сиятельной. А Эри принес Лагхе приглашение на крюшон, подписанное никем иным как самодержавной владычицей варанской.
«На крюшон» он, конечно же, пошел. Хотя бы уж потому, что побоялся отказаться.
Тщательно раскрашенная и наманикюренная Сиятельная княгиня Сайла полулежала на низкой кушетке, улыбаясь Ларафу казенной улыбкой пресыщенной светской львицы.
– Как ты себя чувствуешь, мой раненый красавец? – поинтересовалась княгиня, благосклонно протягивая обе руки для поцелуя.
«Оказывается, мы с сиятельной княгиней на „ты“!»
– Немного лучше… Немного… Но голова еще дает о себе знать…
– Садись сюда, – она указала на место рядом с собой на кушетке.
Лараф сел.
– Я рада, что ты склонился к благоразумию насчет союза с баронами Фальмскими. И хотя твоя связь с баронессой Звердой успела меня изрядно замучить…
«Связь с баронессой Звердой? Неужели? Так она и с гнорром спала! Ай да медведи!» – пронеслось в голове у Ларафа.
Вдруг ему стала ясна причина ссоры с Овель. А еще спустя доли секунды он понял, что точно так же, как и с Овель, можно запросто поссориться и с Сиятельной.
Упускать женщину‑Север ему не хотелось. Поскольку, судя по тому, что говорила его подруга, иного пути, в обход северу, не было.
«С северной женщиной нужно быть резким, напористым и нахальным», – вспомнилось Ларафу поучение книги.
«Начнем с нахальства», – решил он.
– Меня эта связь тоже замучила, моя лилия, – брякнул Лараф. – Меня тошнит от Зверды. Но за это время я успел выведать массу полезных вещей.
В глазах Сайлы блеснули искорки интереса.
– И этими вещами я с тобой поделюсь. Но раньше… Раньше я хотел бы попросить тебя об одном ма‑аленьком одолжении.
– Каком одолжении, милый? – проскрипела Сайла.
– Будь так любезна, сними платье, – сказал Лараф, наслаждаясь бархатным баритоном варанского гнорра, то есть своим новым голосом.
«Этим голосом можно говорить любые наглые глупости, все они будут выглядеть умно и свежо!»
– Мое платье? – переспросила княгиня, изображая смущение.
– Именно, – подтвердил Лараф.
– Зачем?
– Я хочу взглянуть на твою умопомрачительную грудь.
– Разве у баронессы Зверды нет груди? – ревниво осведомилась Сиятельная.
– У баронессы? Бр‑р‑р‑р, как женщина она меня не привлекает, – сказал Лараф. Его «бр‑р‑р» не было притворным. В нем звучала и могильная тоска Большой Работы, и ужас, испытанный тогда на просеке, перед лицом убийц из Свода и безобразных гэвенгов. – Я ее боюсь. Могу поклясться.
К удивлению Ларафа, Сайла тут же встала с кушетки и сняла платье.
Под платьем не было ровным счетом ничего. Лараф отметил неожиданную стройность фигуры Сиятельной. О шести массажистах, которые надрывались над этой фигурой денно и нощно, Лараф, конечно, не подозревал.
«Значит, нахальство дало результаты. Нужно, стало быть, прибавить резкости».
– А теперь ложись, моя лилия. Да поживее! – приказал Лараф, стараясь не думать о том, что будет, если Сайле не понравится такое обращение.
«Не думать» оказалось правильной тактикой. Поскольку Сайле очень даже понравилось такое обращение. Она покорно легла на кушетку.
– Раздвинь ноги. Я буду любить тебя так, как того требуют Уложения Жезла и Браслета, – заключил Лараф.
На самом деле, любить какими‑либо иными способами, кроме тех, какие рекомендовала Опора Благонравия, он попросту не умел. В Казенном Посаде этого не умел никто, кроме Анагелы и ее ночного гостя.
– О! О! – взвыла Сайла и покорно исполнила приказание Ларафа, бесстыдно выставив на его обозрение свою жадную устрицу.
«Осталась суровость», – вспомнил Лараф, расшнуровывая гульф своих штанов. Но как ее проявить?
Лараф преклонил колени перед кушеткой, направил своего гиазира в нужном направлении и, положив руки на талию Сиятельной княгини, двинулся вперед.
Даже в этом положении Сиятельная не вызывала в нем значительного возбуждения.
Но гиазир Ларафа исправно делал свое дело и не спешил его оканчивать – до того, как пойти к Сиятельной на крюшон, Лараф самоудовлетворился в соответствии с тем советом, который некогда дал ему как раз на такой случай брат‑кавалерист. Надо же – совет пригодился.
А вот возбуждение Сиятельной нарастало лавинообразно.
Закусив нижнюю губу, она протянула к Ларафу руки и начала ласкать его живот, блаженно подвывая и шепча какую‑то альковную ерунду наподобие «Лагха, мой желанный, Лагха».
И тут Лараф вдруг понял, что следует делать, дабы проявить суровость.
Не останавливая движений своих чресел, он залепил Сиятельной звонкую пощечину. Не такую, какую давеча отвесила ему Овель, но тоже весьма тяжелую.
– За что ты бьешь меня, мой гиазир? – страдальчески запричитала Сайла, глядя на Ларафа затуманенным страстью взором.
– Уложения Жезла и Браслета запрещают разговоры и дополнительные ласки, – холодно отчеканил Лараф.
– Как это странно, спать с гнорром, – прошептала Сайла и ее глаза блаженно закатились.
– Как это странно, – сказала она и ее бедра совершили несколько непроизвольных, но совершенно невыносимых для самообладания Ларафа движений.
Определенно, ни Заячья Губа, ни, вероятно, Анагела, так не умели. Лараф почувствовал, что его мозг осветили многоцветные фейерверки удовольствия.
– Мне хорошо с тобой, – бросил Лараф, зашнуровывая штаны. – И я люблю тебя!
Эту фразу он прочел в одном из романов про Эр окс Эрра, которыми зачитывались его сестры. Он не знал, что она значит в точности, но помнил, что в той ситуации, в которой оказался он теперь, она совершенно необходима.
Сиятельная воистину сияла.
– Я два года ждала, когда ты скажешь мне эти слова, – княгиня так расчувствовалась, что даже перестала сосать свой палец, что она с удовольствием проделывала, пока Лараф завершал свой туалет.
– Сделал дельце – поцелуй тельце, – Лараф поцеловал Сайле руку.
Сайла захихикала. Каламбур ей понравился.
– Ну, мне пора идти. Работа не волк, – некстати добавил Лараф, само нахальство.
– Мой сладкий гнорр, я буду ждать тебя вечером, – Сиятельная послала вдогон Лагхе воздушный поцелуй.
Лараф закрыл за собой дверь и опрометью бросился к выходу из покоев Сиятельной. «По‑лу‑чи‑ло‑сь!» – выстукивало сердце в его груди.
Север.
Значит, восток, запад и юг ждут его!

2

Овель, по уверениям подруги, отвечала за восточное направление.
С восточным ветром он намучился больше всего.
По мнению подруги, ключами к ней были «слабость, свежесть и обман».
В качестве демонстрации своей слабости, Лараф покаялся в связи со Звердой и признал свое поведение отвратительным.
Также он поклялся ей, как и Сиятельной, что больше никогда и ни за что…
Он говорил так жалостливо и, главное, так прочувствованно напирал на святость и нерушимость брачных уз, что Овель ничего не оставалось, как признать его правоту. И, стиснув зубы, признать, что неверность мужа – еще не повод для того, чтобы отказывать ему от ложа.
Для «свежести» Лараф облил себя и свою одежду «ласарской водой». Теперь от него за версту разило перечной мятой и жимолостью.
А в качестве обмана налил в кубок Овель молодого аютского, чьи афродизиатические свойства были известны даже младенцам.
В аютское, которое – если только было настоящим – природно имело розовый цвет, он добавил немного чернил из чернильницы. Так, что оно приобрело цвет обычного красного виноградного вина. И снова книга оказалась права. Овель ничего не оставалось, как покорно раздвинуть ноги.
Овель очень понравилась Ларафу. Вкус гнорра приходилось признать прекрасным.
«Восточное направление – твое благоприятное направление», – поощрила Ларафа книга.
Но книга была категорически против того, чтобы Лараф останавливался на достигнутом.
«Твой член нужен тебе не только для того, чтобы писать», – отчитала книга Ларафа и он начал поиски Запада.
Женщину‑Запад он нашел на вечерней гулянке у Сиятельной. Ею оказалась дама Первого Ранга госпожа Элия.
Дама была похожа на пышечку, облепленную сахарной пудрой.
Помимо страсти к пудре, Элия отличалась невообразимой глупостью, имела взбалмошный нрав и любила музыку.
Лараф пропел ей на ухо первый куплет из песни «Ой, где цветики срывала, там теперь чертополох».
Госпожа Элия смеялась до упаду. Лараф неряшливо овладел ею в комнате прислуги прямо во время ужина, поскольку ключом к ней была «стремительность и угождение».
Затем была женщина‑Юг. Все знаки, на которые указала ему подруга, разложились так, что южным направлением ведала служанка Овель по имени Ниэла.
На Ниэлу у Ларафа не оставалось сил. Так ему, по крайней мере, казалось поначалу. Но когда Ниэла, проявив неожиданную сметливость, склонила его к Задней Беседе, а затем – к Первому Сочетанию Устами, Лараф посмотрел на эту связь по‑другому. Что может быть слаще нарушения Уложений? Только особо злостное нарушение Уложений, милостивые гиазиры.
Так прошли три дня. А когда утром четвертого Лараф снова открыл книгу, то увидел картинку.
Одноосная колесница, запряженная вместо лошадей мужчиной и женщиной. Мужчина и женщина были голыми и бесстыжими. Они не находили нужным художественно прикрывать свои причинные места ладонями.
Лараф задержался взглядом на огромном колесе колесницы, каждая спица которого представляла собой длинный фаллос.
В возке стояли два сосуда, похожие на те, в которых на маслобойнях хранится соевое масло. Лараф знал, что вместо масла в сосудах хранятся любовь и власть. В левом – любовь. В правом – власть. Хотя и не спрашивал себя, откуда ему это известно.
«Боевая машина любви», – гласила подпись под рисунком.

3

– Наш Лоло как с цепи сорвался! – хмыкнула Зверда, когда гнорр под изобретенным на скорую руку предлогом скрылся с приема у Сиятельной в обществе Дамы Второго Ранга Стигелины.
Самой Сиятельной, к счастью, в этот момент не было поблизости. Зверда смекнула, что Лараф наверняка прекрасно рассчитал время, чтобы окончить со Стигелиной как раз к возвращению княгини.
– Вы как всегда правы, моя баронесса. Днесь наблюдал, как он горничную естествует. И откуда только силы берутся! – пробасил Шоша.
– Силы не его, а гнорра. И где он теперь, кстати – ума не приложу!
– А вы меньше прикладывайте, моя милая. Подозреваю, ваш Лагха уже пророс цветком в Проклятой Земле Грем. Шипастым таким репяхом.
– А если не пророс?
– Что за наивные предположения?
– Предположения нисколько не наивные. Вы же сами говорили – этого врага нельзя недооценивать.
– Недооценивать‑то может и нельзя. Но и переоценивать не должно. Что случается с семенем души после развоплощения? – с менторской интонацией спросил Шоша. – Правильно, моя баронесса. Семя души улетает. Фьють – и улетело!
Шоша помахал руками наподобие птицы. Зверда громко засмеялась, но никто за столом не обратил на них внимания. Дворцовый люд был поглощен своими делами – опьянением, флиртом, обсуждением неожиданного темперамента гнорра, наконец.
Очень скоро Лараф и Стигелина вернулись к обществу.
На лице Ларафа лежала печать утомления, три капельки пота блестели на лбу. Госпожа Стигелина тоже казалась усталой и довольной. Только ее щедро завитой парик чуть съехал на затылок. Впрочем, никто кроме Зверды не обратил на это внимания.
– Не знаю даже, что он будет делать, когда всех тут переимеет? В Харрену поедет, что ли? – меланхолически предположил Шоша.
– Начнет заново. По второму кругу, – строго сказала Зверда. – Какая Харрена? Ему и тут будет дел по горло. Я уж постараюсь.
Шоша бросил взгляд в сторону окна. Наконец‑то, как они и ожидали, месяц затянуло тучами.
– Ну что, нам пора, – шепнул Шоша, прихватывая баронессу под локоть. – А то прадедушка наш Санкут там подзалежался.
– Авось, не скис еще, – сверкнула своими крепкими белыми зубами Зверда.
Они вышли. Вино и обильно заправленные специями блюда незаметно вскружили голову обоим. И Зверде, и Шоше.
Они не заметили, что почти сразу вслед за ними из‑за стола поднялся пар‑арценц Опоры Вещей Альсим, также известный в Пиннарине как чиновник Дома Недр и Угодий Ера окс Ланай.

4

Выйдя вослед Зверде и Шоше из дворца, Альсим накинул на плечи грязный плащ, покрытый латками, и нахлобучил на голову шапку из енота. От нее за версту разило псиной и житейской неустроенностью.
Шапка спускалась прямо ему на глаза. Длинный мех бросал на лицо беспорядочные тени, так что прохожим, идущим ему навстречу, казалось, что человек в плаще дряхл, одышлив и вдобавок зарос грязью и щетиной. Хотя Альсим по‑прежнему оставался холеным, гладко выбритым и молодцеватым.
Походка Альсима тоже изменилась и стала разболтанной и шаркающей. Он подобрал у обочины дороги палку – вышел неплохой посох.
Спина Альсима ссутулилась, а плечи, казалось, стали уже.
Живот втянулся, грудная клетка как‑то просела.
Выражение лица стало сонным и недовольным.
Никто из знакомых не узнал бы теперь в нем ни Еру окс Ланая, ни Альсима. Кроме особо глазастых офицеров Свода, знающих толк в искусстве перевоплощения.
Почти десять лет своей службы в рядах Свода Альсим, тогда еще молодой эрм‑саванн, провел в службе Наружного Ведения. Он прошел путь от простого «хвоста» до начальника плеяды – звена из восьми человек, занятых слежкой за теми, кто сохраняет, создает и продает Измененные Вещи.
Он знал, как, используя опыт, природный артистизм и общую для всего человеческого рода невнимательность к окружающим, общую практически для всех привычку принимать первое впечатление за истину в последней инстанции, становиться кем угодно – беременной матроной, иностранным купцом, сутенером, выжившим из ума бродяжкой.
Правда, в последние годы ему не представлялось стоящих возможностей использовать свои умения.
Пар‑арценцу Опоры Вещей было как‑то несолидно ковылять по столичным улицам с галантерейным лотком на груди, выслеживая обладателя приворотного перстня. Для этого у него имелась свора молодых эрм‑саваннов службы Наружного Ведения.
Но случай с баронами фальмскими был совершенно особым.
Альсим был первым, кто заподозрил в Зверде гэвенга. Правда, слово «гэвенг» ему все еще ни о чем не говорило. Но чуждую магию он почувствовал сразу и со всей однозначностью. В отличие от Лагхи, он прекрасно отдавал себе отчет в том, какую реальную опасность таит в себе пребывание Зверды и Шоши в Пиннарине.
Он видел, как силы гнорра убывают с каждым днем, как все его попытки образумить его натыкаются на враждебную холодность со стороны Лагхи. Он видел, что Зверде удалось не только уполовинить силы гнорра, околдовать его тело, но и внушить ему доверие и любовь. И сколько бы не твердил Альсим о своекорыстии баронов Фальмских, гнорр оставался высокомерен и отрешен, как всегда.
Все, что происходило в Своде и во дворце с тех пор, как странное судно принесло в гавань Пиннарина фальмское посольство, его очень и очень расстраивало.
Альсим вызвал Эгина в Пиннарин, лелея призрачный расчет на то, что вдвоем, когда его трезвость и опыт будут помножены на жизненную силу и удачу Эгина, они смогут убедить Лагху.
Или хотя бы убить Зверду.
Поскольку приходилось признать, что убить Зверду, а заодно с ней и Шошу, при помощи тех сил, которыми он располагал как пар‑арценц, он попросту не в состоянии.
Из отряда, который он в тайне от Лагхи выслал против баронов, когда те возвращались из Старого Ордоса, не уцелел никто. А если уцелел, то отчего‑то не считал возможным выходить на связь.
Альсим был склонен объяснять эту неудачу кознями пар‑арценца Сонна, как на это указывали некоторые обстоятельства.
Заподозрить Зверду и Шошу в том, что они вдвоем уничтожили хорошо обученных офицеров? Нет, Альсим считал их всего лишь опасными колдунами. А Зверду еще и удачливой шлюхой. «Но воины из них никудышные! Толстяк Шоша гроша ломаного не стоит без своего змееживого бича», – негодовал Альсим.
В любом случае, факт провала операции был налицо: Зверда и Шоша прибыли в Пиннарин целыми и невредимыми.
А Лагху как будто подменили! Мало того, что на его груди теперь едва различимо теплится «пятно Урайна», так он еще и в рассудке повредился!
Вчера, например, когда Альсим пришел к нему доложить о жутком положении, в котором оказалась Опора Вещей после того, как во время землетрясения разорвалась Комната Шепота и Дуновений, что грозило в ближайшем будущем превратить столицу Варана в заповедник говорящих духов с катунцами, серным дождем и прочими прелестями, он просто выставил его вон!
Делая вид, что не узнает Альсима, гнорр назвал его «дружком» и заявил, что у него неотложное дело! Что он, видите ли, идет играть в шары вместе с Сиятельной и госпожой Канной!
Гнорр идет играть в шары, отложив в сторону меч магической власти, который самое время сжать покрепче, пока ветры из нижних миров не вырвали его вместе с руками!
Все это привело Альсима к крайне рискованному решению. Убить Зверду самому и сделать это как можно скорее.
Тем более, что в последнее время видение белой медведицы, которая, жутковато похохатывая, посасывает сладкий компот из фарфоровой чашки, буквально не давало ему уснуть.
Альсиму казалось, что под медвежьей мордой, которую он полагал аллегорией, подброшенной его рассудку сном, он может различить женские черты. И эти черты принадлежали баронессе Зверде.

5

Пройдя через весь город, бароны фальмские, а вместе с ними и Альсим в обличье старика‑попрошайки, оказались на окраине.
Альсим знал это место.
Оно называлось Пустырем Незабудок.
«Какого Шилола они здесь забыли?» – спросил себя Альсим и затаился за грудой строительного мусора. В последние дни на Пустырь Незабудок целыми подводами свозили с Желтого Кольца всякий хлам. В городе велась кропотливая расчистка улиц.
Зверда и Шоша, казалось, что‑то искали. И, судя по всему, никак не могли это «что‑то» найти. Оба были недовольны.
Бароны отличались неуживчивым нравом – это Альсим помнил. Поэтому, когда они начали ругаться, он не удивился. Ругались они столь громогласно, что многое из того, о чем говорилось, Альсим прекрасно слышал.
Он был уверен: бароны не видят его.
Как человек, опытный в слежке, он мог сразу определить, искушен ли человек в искусстве наблюдения или нет. Судя по тому, что за весь путь Зверда обернулась лишь однажды, бароны не принадлежали к числу искушенных.
Он не боялся быть раскрытым. Заподозрить Зверду или Шошу во владении Взором Аррума пар‑арценцу не хватило смелости. Бароны казались ему легкой добычей.
– Вы же клялись мне, Шоша, что запомнили место так же хорошо, как имя своей кормилицы! – громко негодовала Зверда, испепеляя Шошу взглядом.
– Клялся. И я, шилолова дыра, его действительно запомнил! – возражал озадаченный Шоша.
– И где оно?
– Мне кажется, где‑то здесь, – Шоша сделал неопределенный жест, очерчивающий значительную территорию.
– Где именно? – язвительно поинтересовалась Зверда.
– Здесь. Или, может, здесь. Вы что, не видите, эти муравьи натаскали сюда столько мусора! Его не было, когда мы прадедушку вашего прикапывать изволили! За последние два дня здесь все совершенно изменилось! Тех камней, что я приметил, уже нет! Здесь теперь не пустырь. Здесь теперь мусорка! Но я точно помню, что где‑то недалеко от этой осинки…
– Допустим, что где‑то недалеко. А где именно? Что прикажете, мне все здесь перекопать?
– Перекопать могу и я, – виновато буркнул Шоша.
– Много вы перекопаете, гиазир магдорнская черепаха! – презрительно шикнула Зверда и стала раздеваться, готовясь к трансформации.
Ей было очевидно, что с задачей отыскания гроба прадедушки ни она, ни Шоша не справятся в человеческом обличье. Придется искать нюхом и чутьем медведицы. Так и гроб отыщется быстрее, и откапывать будет легче.
– В конце концов, чей это прадед, мой или ваш? Вот вы и выкапывайте, раз так! – подбоченился Шоша.
– Ах вот какой вы кавалер… Еще муж называется! – обиженно взвыла Зверда.
– Ну ладно‑ладно. Я вам помогу… – сдался Шоша и расстегнул свою куртку. – Трансформация так трансформация. Но имейте в виду, раз так – завтра нам придется уехать.
– Имею. Сама не дура, – огрызнулась Зверда, поеживаясь на холодном зимнем ветру. Она была совершенно обнаженной.
«Они что там, трахаться собрались?» – встревожился Альсим, который слышал лишь обрывки разговора, из которых не складывалось ничего занимательного.
Он видел, как разделся барон Шоша.
Когда барон и баронесса остались нагими, Альсим уже не сомневался в том, что сейчас ему предстоит зрелище любовной схватки. «Может, на диком Фальме так принято?» – подумал Альсим.
Он сжал рукоять своего «облачного» клинка.
Все складывалось идеальным образом для нападения. Бароны пребывали в первозданной наготе. А их одежда и, главное, оружие лежали на земле.
Альсим помедлил, решив дождаться, пока бароны не займут самую невыгодную для себя позицию. А именно – пока они не улягутся на одежду. Это было его роковой ошибкой.
Как бы в подтверждение хода мыслей Альсима Зверда бросила красноречивый взгляд на Шошу и встала на четвереньки.
«Прекрасно, прекрасно!» – мысленно откомментировал Альсим, сбрасывая с плеч плащ и снимая шапку.
Теперь вся эта стесняющая свободу движений маскировка была ни к чему. Он вынул из ножен «облачный» клинок. Сейчас он зарежет баронов Маш‑Магарт как поросят.
Но когда он вернулся к наблюдению, он заметил, что Шоша, вместо того, чтобы обнять Зверду, тоже встал на четвереньки рядом с ней. Его мужское достоинство комично болталось между толстых мохнатых лягвий. Выражение же лица у барона было неуместно серьезным и сосредоточенным.
Альсиму стало смешно. Вспомнились рассказы о женщинах диких народов Юга, которые уверены, что можно забеременеть от морского ветра и которые становятся вот так же на берегу и… но додумать свою мысль до конца Альсим не успел.
Потому что в следующий момент правильное белое тело Зверды как будто взорвалось. И частички этого тела словно рассеялись плотным, тяжелым туманом.
Этот туман стал стремительно уплотняться, снижаться, завихряться. Казалось, сама почва над местом взрыва как‑то просела, потом вздыбилась и пошла волнами, как будто была не почвой, а густой, вязкой жидкостью. Туман закружился вихрем и начал слипаться: клочок к клочку, кусочек к кусочку.
Тут взорвалось и тело Шоши.
У Альсима пересохло во рту и, как показалось, кровь во всем теле потекла медленней. Стало жарко. Сразу вслед за тем – холодно. Дыхание потеряло ритм, рассудок – способность контролировать происходящее.
Самым же странным было то, что это очевидно магическое действо не выглядело магическим действом с точки зрения любых критериев Свода!
Альсим был уверен, что будь при нем Зрак Истины – он бы безмолвствовал так же, как если бы через него смотрели на снежную бабу, разорвавшуюся от того, что в нее попала стрела из стреломета! Магия, которая выглядит как магия, но определяется как природное действо? Это невозможно! Это абсурд!
Вдруг вспомнился один престарелый колдун, который, перед тем как Альсим отправил его на смерть, предсказал ему его собственную гибель.
«Ты, молодой‑неженатый, умрешь еще хуже, чем я, – шамкал колдун. – Место, где тебя коснется твоя смерть, будет глупым, поражение – полным, а перед смертью ты увидишь то, чего не может быть».
Тогда он рассмеялся вещуну в лицо. Тогда он был победителем. Он был молод и самонадеян.
А теперь, теперь, когда перед ним из грязи и мусора, из взрыва и тумана выросла огромная белая медведица с лучащимися льдом глазами, та самая медведица, что являлась ему во сне, он думал иначе.
«Место смерти и впрямь глупое, – согласился Альсим. – Пустырь Незабудок, что за название!».
Медведица‑Зверда сразу заметила человека, прячущегося за грудой мусора, поскольку искристый блеск «облачного» клинка Альсима не заметить было невозможно. «Опасность», – пронеслось в мозгу у баронессы.
Она хрустнула суставами и напрягла мышцы, удостоверяясь, что трансформация прошла успешно. Бросив косой взгляд на Шошу, трансформация которого была в самом разгаре, она прыгнула в направлении Альсима.
Последнее жизненное усилие Альсима исторгло из «облачного» клинка вращающийся пламенный шар величиной с тыкву. Рывком высвободившись из области близкодействия меча, шар с огромной скоростью ринулся к Зверде.
Но страх Альсима перед тем, «чего не может быть», перед магией без магии, перед полным и окончательным поражением, предсказанным ему еще тридцать лет назад, лишил его возможности направить шар верно.
Зверда играючи увернулась от смертоносного летуна и в один гигантский прыжок настигла Альсима.
Шар, врезавшись в молодую осинку, испепелил дерево в мгновение ока.
Но Зверда не видела этого. Ее огромные острые когти уже рвали грудь Альсима и превращали его лицо в кровавое месиво. Это лицо показалось Зверде знакомым, но ей было лень ворошить свою память в поисках точного соответствия. Главное, знакомый незнакомец был мертв, а его меч, теперь безопасный, тихо шипел, словно раскаленная сковородка, которую вынесли под дождь.
Когда трансформация Шоши окончилась, дело было уже сделано. «Как всегда, всю грязную работу приходится делать мне», – фыркнула Зверда.
Медведица опустила к груди Альсима свою длинную морду и лизнула кровь. На вкус кровь была кисленькой, вроде еловой хвои.

6

– Мы уезжаем, – выпалила Зверда, ввалившись в гостиную гнорра.
– Когда? – Лараф сонно таращился на Зверду.
– Сегодня. Сейчас. Я зашла с тобой попрощаться.
Лицо Зверды было озабоченным и мятым. Чувствовалось, что настроение у нее – не из лучших.
– А я?
– А ты остаешься.
Лараф посмотрел на Зверду умоляюще. Оставаться в Пиннарине одному было страшно.
Как‑то само собой разумелось, что во время его эрхагноррата Зверда все время будет находиться где‑то рядом. Вовремя сообщать о неприятностях. Давать добрые советы. Рассказывать о каверзных опасностях и о том, с кем нужно подружиться и что сказать…
И хоть Лараф боялся ее, пожалуй, больше, чем кого‑либо в своей жизни, он также отдавал себе отчет в том, что эта женщина‑медведица, эта ведьма с ледяной душой, эта шлюха с аристократической осанкой – его единственная верная союзница. Не считая книги, конечно.
– Госпожа Зверда… Я прошу вас… Останьтесь. Здесь одни психи, все кругом какие‑то придуренные. Не столица, а странноприимный дом. В Своде все через пень‑колоду… Вчера говорили о каких‑то бунтах в Урталаргисе… Слышали вон, ночью пар‑арценца зарезали на мусорке, Альсима… Мне теперь надо какое‑то расследование назначить…
– Слышала‑слышала, – кивнула Зверда. На мгновение она задумалась над тем, стоит ли посвящать Ларафа в то, что произошло вчера вечером на Пустыре Незабудок. И решила, что посвящать не стоит. – Вот и назначил бы расследование! Пошли человек пять за его домом следить, опроси кто и где видел его в последний раз, награду назначь за ценные сведения, ну, все честь по чести! Ты же сам хотел этой власти, правильно?
– Правильно, – Лараф потупил глаза. – Мне нравится эта власть. Я только пока не научился ее правильно направлять.
– Научишься!
– Научусь… Когда‑нибудь. Если раньше не зарежут, как того Альсима, – Лараф, казалось, совсем пал духом.
– Разве тебе не нравится быть гнорром?
– Кое‑что мне нравится. Но не все. Например, кабинет гнорра в Своде. Ну, мой кабинет… Просто ужасен!
– Не могу взять в толк, что в нем ужасного?
– В нем самом – ничего. Просто я боюсь высоты, – признался Лараф. – Как подумаешь, что там, за куполом – больше ста саженей…
– Ничего, привыкнешь, – отмахнулась Зверда.
Проблемы Ларафа ее волновали мало. Сегодня у нее было полно собственных. Первое место среди них занимал вопрос, как устроить так, чтобы ненароком не превратиться в медведицу, стоя на сходнях собственного корабля с видом на пиннаринский порт и кабинет гнорра.
Энергия ее гэвенг‑формы таяла прямо на глазах. Каждая минута времени была на счету.
– Понимаете, мне кажется, эта власть, которая у меня… что она ненастоящая! – вдруг выпалил Лараф.
– Что значит «ненастоящая»?
– То и значит. Вот если бы она была настоящая, я бы вам сказал таким властным голосом: «Баронесса, я приказываю вам остаться!» И вы остались бы.
Зверда не удержалась и расхохоталась так, что едва не перегнулась напополам.
– Вот видите, – зло сказал Лараф. – Я не могу вам приказать. Я даже задержать вас в Пиннарине не могу.
– Выбрось эту дурь из головы, – Зверда похлопала Ларафа по плечу. – Но, главное, даже не думай о том, чтобы пытаться задержать меня в Пиннарине или приказывать мне. Поскольку тогда мне придется оторвать тебе голову. Точно так же, как я ее оторвала Альсиму.
Про Альсима Зверда все‑таки ввернула. Для должной убедительности.
Подействовало. «Эта дурь» мгновенно вылетела из головы Ларафа. Вместе со способностью соображать. Лараф замолчал и погрузился в гнетущую пучину эмоций.
– Не грусти, мой сладкий. Когда будет нужно, я свяжусь с тобой. Это будет скоро. А пока готовь экспедицию на Фальм. Это твое главное дело. Если что – книга тебе поможет, – сказала Зверда примирительно.
– А я?
– Что «я»? – несмотря на то, что прошло уже четыре дня, Зверда так и не смогла привыкнуть к Ларафу в теле гнорра. Для нее эта подмена, как ни крути, все‑таки выглядела несусветной. «Пожалуй, если душу речной выдры пересадить в тело коршуна, и то будет выглядеть естественней», – признавала Зверда.
– Как я смогу с вами связаться?
– Точно так же, как ты связался со мной в первый раз.
Лараф вспомнил свою первую Большую Работу и по его спине поползли мурашки. Тогда, помнится, медведица снесла ему голову. Он своими ушами слышал, как захрустел его сломанный хребет. Хороша связь… Уж лучше тогда связываться по почте!
– Только, пожалуйста, оставь это средство на крайний случай, – Зверда сразу поняла, что так испугало Ларафа. – На самый крайний. Видишь ли, когда ты в первый раз позвал меня тогда, из Казенного Посада, меня едва не разрезало на ленточки. Это было неожиданно и ужасно не вовремя. Своими заклинаниями ты вытащил меня из ванной и заставил стать медведицей. Ты меня чуть не убил!
– Но я не хотел!
– Может и не хотел. Но только твои семиконечные звезды были больше похожи на каракатиц. Большую Работу нужно выполнять тщательно, особенно в том что касается начертания знаков. Ну‑ка, нарисуй в воздухе семиконечную звезду.
При помощи указательного пальца Лараф изобразил что‑то, отдаленно напоминающее требуемое.
– Я всегда говорила, ты безнадежный идиот, – тяжело вздохнула Зверда.
Лараф бросил на баронессу затравленный взгляд.
Теперь он был совершенно уверен: стань он хоть приемным сыном Тайа‑Ароан, хоть царем бесконечного пространства, хоть Владыкой Диорха, как Эррихпа Древний, отношение к нему Зверды не изменится ни на ноготь! Он едва не заплакал от злости и обиды.
– Ладно, не будь таким нежным. Показываю в последний раз, как нужно рисовать правильно. Запомни и делай так же.
Одним росчерком руки Зверда начертила на пыльной столешнице под носом у Ларафа семиконечную звезду с идеально правильными, узкими лучами. «Такая же, как в книге!» – ахнул Лараф.
Тогда Зверда взяла его руку в свою и проделала ту же процедуру рука в руке.
– Понял?
И тут Ларафа осенило. Он в два счета повторил движение. Его пыльная звезда на столе была только чуть‑чуть хуже!
– Хвала Шилолу! – Зверда закатила глаза. – Потренируешься тут без меня. И, кстати, скажи Ниэле, что из твоей страсти к ее вислым телесам вовсе не следует, что пыль в гостиной можно не вытирать! Кстати, на твоем месте, я казнила бы кого‑нибудь для острастки.
– За что? – Лараф сглотнул воздух.
– Например, за измену Князю и Истине. Или за потворство пораженческим настроениям. Начала бы с какого‑нибудь недотепы из Свода.
Лараф кивнул. Мол, за потворство так за потворство.
Вдруг его взгляд упал на золотой медальон, усыпанный крупными сапфирами. Медальон украшал высокую грудь Зверды. От него веяло чем‑то ужасно государственным. Побрякушка просто зачаровала Ларафа, что не укрылось от проницательной баронессы.
– Хочешь знать, что это? – спросила она.
Лараф кивнул.
– Эту штуку мне подарила Сиятельная сегодня утром. Я теперь – Друг и Союзник Народа Варана. Шоше тоже такую дали. У нас таких две.
С этими словами Зверда в последний раз улыбнулась Ларафу и быстро пошла к двери.
– Госпожа Зверда! – крикнул ей вслед Лараф.
Но Зверда не обернулась.

ГЛАВА 26. ВОЛШЕБНЫЙ ТЕАТР

«Распитие эликсира „Струя любви“, порча сценического реквизита, стрельба по актерам и бесплотное проникновение категорически запрещены. Театр охраняется котами‑четырехглазами.»
Из программки

1

Волшебный театр Ита находился в Мраморном Городе. Попасть туда можно было четырьмя способами: пешком, верхом, на пассажирской фуре и на подъемнике.
В отличие от жизненно необходимых услуг вроде харчевания и ночлега, за остальное в Ите лупили изрядно со всех без исключения. В том числе и с гордых папаш вкупе с их геройствующими отпрысками. За внимание к своей скромной персоне со стороны всяких возчиков‑перевозчиков, лодочников, носильщиков, лекарей и прочих надлежало платить.
Таким образом, пешком было дешевле всего. Но восхождение от Канцелярии до Волшебного театра обещало занять не меньше пяти часов.
Верхом вышло бы быстрее, но лошадей у них теперь не было, а купить их было не на что.
Весьма соблазнительным вариантом представлялась пассажирская фура. Но оказалось, что по случаю празднеств в честь двухсотлетнего юбилея Сермельской плотины перекрыты для гужевого транспорта Приморская мостовая и, на пол‑лиги выше – улица Сорока Дорналок.
На обеих главных улицах идут торжественные процессии, народные гулянья, раздают дешевую выпивку и бесплатный мордобой в подворотнях. А потому никаких фур в Мраморный Город не будет до второго вечернего часа.
Оставался подъемник. Стоил он, разумеется, бешеных денег: двадцать полновесных монет с носа. Зато он довозил до самого верха всего лишь за час с небольшим. Один раз Эгин мог позволить себе и, главное, Есмару это удовольствие под благовидным предлогом спешки.
Кроме того, подъемник сулил повышенную безопасность перемещений. Покуситься на их жизни в закрытой снизу и с боков тупорылой деревянной барке, ползущей на высоте в сто локтей, было практически невозможно.
Когда их клеть, рассчитанная на двадцать человек, заполнилась до отказа и, покачнувшись, тронулась вверх, Эгин наклонился к уху Есмара и попросил: «Расскажи про Дрона.»
Но мальчик не ответил. Он умудрился заснуть сразу же, как только прикоснулся к обшитой бархатом спинке скамьи.
«Небось, так и не поспал этой ночью. С Дроном проболтал, о грядущих подводных подвигах и короне итского монарха.»
Эгин решил не будить Есмара.
Перед ними сидела шумная компания расфуфыренных молодых девиц и юношей с короткими изящными кортиками. Двое из них – самая яркая девица и самый бледный, зато и самый огненноокий юноша – в унисон заиграли на каниойфаммах. Остальные принялись вполне музыкально подвывать. Поехали!
Местная золотая молодежь была столь непохожа на ряженых убийц, столь жизнерадостна и учтива, что Эгин тоже позволил себе расслабиться.
Несмотря на то, что каниойфаммы звенели вовсю, он сам не заметил, как задремал вслед за Есмаром.

2

– Здравствуйте, Эгин. На этот раз вы очень расторопны. Я здесь всего лишь второй день.
– Это… Это вы, гнорр?
– Я.
Волшебный театр Ита был полон людьми. Они возлежали на диванах с высокими спинками, сидели в креслах, топтались в проходах между рядами.
Некоторые жевали, другие – потягивали напитки из высоких конических кубков. Периодически сверху на цепочках опускались овальные блюда, наполненные маленькими пирожными и уставленные сосудами из дымчатого стекла.
На сцене находились двое актеров в масках. На одном из них была длинная хламида, расшитая хвостатыми звездами. На другом – доспехи, лишенные каких‑либо признаков государственной принадлежности.
Оба актера молчали. Тот, что в хламиде, водил пером по бумаге, стоя за высоким бюро. Офицер в доспехах терпеливо ждал, заложив руки за спину. Он глядел в окно, за которым не было видно ничего, кроме ровной, неизменной голубизны.
Зрителей, судя по всему, происходящее на сцене совершенно не интересовало. Многие в голос переговаривались между собой, на одном из диванов целовались, на другом – просто лежали в обнимку.
Эгин видел все это через узкое высокое оконце. Он находился за стеной, противоположной сцене, в конце зала. «Странный какой‑то театр… Актерам нет дела до зрителей, зрителям нет дела до актеров…»
Где он находится – определить было непросто. Света, проникающего из зала, не хватало для того, чтобы осветить стены или потолок и тем самым поведать хотя бы о размерах помещения. И главное: внимание Эгина было полностью поглощено Лагхой.
Как Лагха и обещал, он был похож на облачко мельчайших капель серебра, которые сверкали в темноте, освещая сами себя, но не более того. Облачко покоилось в воздухе, словно было нарисовано на невидимом объемном холсте. Именно статуарность и невозмутимость, то есть полное отсутствие возмущений облака‑гнорра в потоках воздуха изумили Эгина больше всего.
– Сколько можно молчать, Эгин?
– Извините, гнорр. Я по‑прежнему продолжаю удивляться чудесам.
– Это вы еще настоящих чудес не видели, – Лагха хихикнул. Весьма нервно, как показалось Эгину.
– А вы?
– Эгин, это же шутка. Я вам обещал в Суэддете, что в Ите буду глуповат и шутлив? Так получайте! Кстати, вы уже ели вяленых мальков ската‑водолета? Нет? Обязательно попробуйте и расскажите мне. Я вот никогда не пробовал. Говорят, они неимоверно вкусны.
«Плох Лагха, совсем плох. Болтает без умолку, как умирающая от чахотки светская дама.»
– Хорошо, гнорр. Я попробую.
– Сегодня у нас много времени. Ни вы, ни я не знаем, как меня спасти. Расскажите мне обо всем, что произошло с вами по пути в Ит. Я хочу послушать что‑то интересное. Как вам, кстати, город?
«И мысли у него скачут все сильнее…»
Эгину стало очень грустно.
Он был почему‑то уверен, что к этому моменту либо он, либо гнорр уже будут знать, как подхватить семя души Лагхи над пастью Золотого Цветка и вложить его обратно в подходящее тело. Но, оказывается, спасительного рецепта не отыскал и Лагха.
– Гиазир гнорр, до города я еще доберусь. Позвольте начать с начала.
– А, да, конечно. Видите, какой я стал рассеянный? И в каждой капельке – по сто своих мыслей. Хороший каламбур. «Гнорр рассеивается все больше!» А?
Эгин понял, что кислые шуточки Лагхи надо просто игнорировать. И вообще вести себя с ним как наставник со школяром.
Стараясь говорить как можно отчетливее и отбрасывая прочь все несущественные детали, Эгин рассказал о дороге из Суэддеты в Ит, о встрече с Миласом Геттианиктом, о бое на заставе и о ночной переправе через озеро Сигелло.
Потом, не снижая темпа, чтобы гнорр не успел увести разговор в сторону, Эгин поведал о завтраке в «Щучьей поживе», встрече с Дроном и гибели колдуна от отравленной иглы.
И только когда дело дошло до встречи с чернокафтанниками и женщиной‑магом, Эгин позволил себе перевести дух.
– Послушайте, Эгин, так вам удалось понять, какие силы верховодят Итом и что тут у них вообще творится?
– Я был уверен, что вы знаете это лучше моего, – удивился Эгин.
– Скрывать уже незачем, – вздохнул гнорр, – да и никаких особых секретов я, пожалуй, не выдам. В Своде Равновесия существует одно неписаное правило, известное только пар‑арценцам и очередному гнорру. Согласно этому правилу, Свод не должен ни при каких условиях, что бы ни случилось, посылать своих офицеров в Синий Алустрал, в Ают и в Ит. Сведения о перечисленных землях в Своде Равновесия принято получать из вторых рук. А из вторых рук обычно приходят только басни и небылицы.
– Кто его ввел, это правило?
– Инн окс Лагин, разумеется. Как почти все, придуманное Двумя Лагинами, это правило лишено пояснений. Просто «нельзя».
– Но его, разумеется, нарушали.
– Да. Последний раз – накануне Тридцатидневной войны, – ответил Лагха, помолчав с полминуты. – Два офицера, у которых, конечно же, предварительно удалили Внутренние Секиры, были посланы в Ит. Офицеры исчезли без следа, а ровно через семь суток на Варан обрушилась Армада Тысячи Парусов.
– Тридцатидневная война имеет вполне разумные, прозаические объяснения.
– Конечно! О, конечно! Вот только не существует никаких разумных объяснений смещению Жерла Серебряной Чистоты. И появлению Жабы Тлаут в окрестностях старого жерла. Поэтому проверять мироздание на прочность с тех пор больше никто не решался. Кроме нас с вами, Эгин.
– О Шилол… Вот об этом я не подумал, – Эгин непроизвольно схватился за левое предплечье, в котором еще два года назад была зашита его аррумская Внутренняя Секира.
– А я подумал. Все время, пока болтался между Нелеотом и Суэддетой, только об этом и думал. И пришел к выводу, что мы оба не вполне обычные офицеры Свода. Я – Отраженный, вы – следующий Пестрым Путем. Может, судьба будет благосклонна и к нам, и к Варану?
– Будем надеяться. А вам не приходило в голову, что пиннаринское землетрясение – это и есть своего рода аванс, выданный судьбою за то, что мы, варанские маги, отважились проникнуть в Ит?
– Не приходило. Видимо, за отсутствием головы, – хохотнул Лагха. – Но оставим надежды и догадки будущему. Расскажите мне все‑таки, как поживают местные колдуны и ведуны.
– В Ите существуют несколько кланов, каждый из которых по‑своему относится к Измененности Сигелло. Есть так называемые «жемчужники», которые охотятся на чудовищ, живущих в озере. Добывают всевозможные клыки, шкуры, плавники, яды, эликсиры. Жемчуг, разумеется, тоже. У «жемчужников» огромные доходы. Кроме этого, у них есть несколько очень опытных колдунов, одного из которых мы с Миласом вчера убили. С моей точки зрения – по счастливой случайности.
– Не скромничайте, Эгин. Вы хороший боец.
– Благодарю вас, гнорр. Помимо «жемчужников», за счет Сигелло живет еще клан спасателей‑на‑водах. Это небольшой боевой клан, который занимается истреблением озерных тварей. Спасатели делают это и на Сермельской плотине, и на городской набережной, когда надвигается Опарок. Вместе с туманом оживляются скаты‑водолеты. И вот когда водолет подымается над озером… Сегодня при мне как раз одного завалили. Впечатляющее зрелище. На плотине, отделяющей озеро от Сермелы, занимаются тем же самым и, в придачу, следят за тем, чтобы твари не сожрали основание плотины. За это спасатели‑на‑водах получают деньги и из имперской казны, и от властей Суэддеты.
– Создается впечатление, что здесь все заняты только ловлей и травлей озерных гадов. И что горожан устраивает здешняя вечная осень, туманы и магическая неразбериха.
– Не совсем. По‑настоящему это выгодно только «жемчужникам», которые, кстати, давно уже поставлены вне закона. Среди «жемчужников» есть, наверное, приличные люди, но ядро клана составляют отпетые негодяи, извращенные собственной магией до крайнего предела. Так, по крайней мере, уверял Милас. А спасатели‑на‑водах – просто опытные бойцы, у которых, однако, нет болезненного пристрастия к магии. И, наконец, кроме них в Ите есть тайный клан, цель которого – воскресить Итскую Деву, «распечатать» воды озера и покончить с вечными туманами. К этому клану принадлежит Милас, внук Эриагота Геттианикта.
– Какой благородный, – хмыкнул Лагха. – А ему‑то и его братьям по оружию какая от этого будет выгода?
– Не знаю. Мне кажется, ими движет стремление искоренить все Изменения и Обращения. То же самое по своей сути стремление, что и у Двух Лагинов. Совершенно необъяснимое, кстати сказать.
– Эгин, вам очень повезло, что я не оценил остроту вашего ума четыре года назад. Вы мыслите как злостный враг Князя и Истины.
– В данном случае это комплимент, а не угроза, – непринужденно усмехнулся Эгин.
– Конечно комплимент! Кстати, как вы относитесь к идее «распечатать» Сигелло? Попробовать не хотите?
– Вы снова шутите, мой гнорр.
– Нет.
Эгина качнуло вперед‑назад, как тростинку на ветру. Это «нет» весило больше, чем все предыдущие слова гнорра.
– Я, милостивый гиазир… Не знаю, что ответить. Во‑первых, мой опыт протестует против правдивости той легенды об отряде жриц‑девственниц, которую я вам пересказал…
– Забудьте о своем опыте, – отрезал Лагха. – Легенда правдивая, даже чересчур.
– Хорошо. Но тогда остается «во‑вторых». Я знаю, что «распечатать» Сигелло может только Итская Дева. Но для того, чтобы она смогла это сделать, ей надлежит воплотиться. А для того, чтобы она получила возможность воплотиться, некий мальчик не старше пятнадцати лет должен достать ее кольчугу. Или, по крайней мере, тот предмет, который принято называть кольчугой. Считается, что кольчуга находится в одном из зданий в затопленной части города, под водой. Но ведь никто не знает, в каком именно! Сотни искусников пытались обнаружить кольчугу Итской Девы при помощи самых разных магий. Тысячи мальчиков наугад ныряли на итском плесе. Они ничего не нашли. Кроме неизвестных болезней, ранней старости, смерти.
– Да, да, да, – размеренно сказал гнорр. – Все верно. Но вы забываете, Эгин, что все маги, которые искали кольчугу, были живыми людьми. Воплощенными. Семена их душ представляли собой единое целое с их телами. И никто из них не был облаком, призраком, полуденным сном!
– Вы хотите сказать…
– Да. Я хочу сказать, что в своем теперешнем состоянии я могу проникать в такие места и видеть такие вещи, которые еще никогда никому не открывались. Правда, даже для меня это сопряжено с некоторыми… неудобствами.
– Золотой Цветок?
– Да. Неосмотрительное приближение к Золотому Цветку может окончательно погубить меня раньше срока. Или привести к тому, что даже вы, Эгин, перестанете видеть и слышать меня.
– Тогда зачем рисковать? Я в Ите не для того, чтобы распечатывать Сигелло. А для того, чтобы спасти своего гнорра.
– Боюсь, что второе невозможно без первого. Спасти семя моей души может только великий, выдающийся маг. Ни в местных жемчужников, ни в спасателей, ни в любых других селедочников, острожников, творожников и чернокафтанников я не верю. Единственная надежда – Итская Дева.
В полумраке Волшебного театра прогремел гром. Эгин был готов поклясться, что это именно гром, настоящий небесный гром, а не громыхание медных литавр.
Эгин осекся и бросил встревоженный взгляд на сцену. Актер в хламиде, который до этого момента что‑то писал, отложил перо. Человек в доспехах, смотревший в окно, обернулся.
– Не обращайте внимания, – раздраженно бросил Лагха. – Это же Волшебный театр. Эгин, подождите меня здесь четверть часа. Либо я разузнаю, где искать кольчугу Итской Девы, либо… Если я буду отсутствовать до конца этого акта, можете возвращаться домой, в Варан. Мое отсутствие будет означать мою конечную смерть.
– Откуда такая уверенность? – спросил Эгин.
Его вопрос прозвучал хамовито, но сейчас ему было плевать. Простым, будничным тоном Лагха запросто и совершенно неожиданно предрек близость развязки.
Исчезновение истинного гнорра Свода Равновесия. Конец странствий. Возвращение в разоренный землетрясением Варан. И – конечная утрата Овель. Ведь он не сможет выполнить обещание, данное ей при последней встрече.
– Эгин, не будем тратить слова. Просто обнимемся на прощанье.
Быстрее, чем Эгин успел ответить, облако‑гнорр накрыло его. Эгин почувствовал, как бесплотные частички на мгновение перемешались с его телом. Лагха отпрянул.
– О Шилол! Эгин, так это не вы!? – в голосе Лагхи не слышалось испуга, только изумление.
– Что значит «не я»!?
– Да вы же спите, Шилол бы вас побрал!
– Что!? Где сплю?
Лагха, казалось, не слышит его.
– Спит как сурок, но я‑то не сплю… – забормотал Лагха быстро‑быстро; речь гнорра на какое‑то время стала полностью тождественна его мыслям. – Я не могу спать – значит, это все‑таки возможно – он жив, определенно жив – только бы не проснулся, только бы он не проснулся – так как же ему это удалось? – здесь и не здесь, как сергамена – это был такой случай, пятьдесят пятый год, весна; нет, не то! не то, все не то!
– Милостивый гиазир, поверьте, я не понимаю, о чем вы говорите.
Эгин и впрямь не понимал. А главное – чувствовал, что гнорр никогда не стал бы срываться без причины. Но где‑то глубже простого осознания этого факта Эгин ощутил уверенность, что сейчас, в данный момент, ни в коем случае нельзя обратить эту правоту гнорра внутрь собственного сознания.
Похожее ощущение у него уже возникало один раз во время разговора с Дроном. Тогда он тоже решил заслониться, уйти от правды, которую несли слова колдуна. Но если тогда речь шла об абстрактных истинах, то сейчас Эгин почувствовал, что он не имеет права осознать себя спящим. Иначе обнажит клыки неназванная смертельная опасность.
Например, вопросы о том, как он попал в Волшебный театр, почему не помнит входа и почему не знает, где остался Есмар – эти вопросы просто нельзя формулировать вслух. Их даже промысливать опасно.
– Фуххх… – шумно выдохнул Лагха, обрывая поток своих мыслеизлияний. – Нет, это решительно все равно. Не все факты можно объяснить экспромтом. Наш уговор остается в силе. Ждите меня здесь. И ни в коем случае не просыпайтесь еще полчаса. Ни в коем случае, – повторил он раздельно.
С этими словами Лагха «отпустил» себя.
Совершенная недвижимость облака серебряной росы была временным и притом искусственным состоянием, в которое Лагха смог ввести развоплощенного себя ценой неведомых Эгину усилий. И вот теперь гнорр отдался потусторонним ветрам, дувшим в направлении Золотого Цветка.
Через несколько мгновений последний клочок семени души Лагхи исчез. А Эгин остался.

3

Лагха говорил о «четверти часа». Но часов‑то как раз поблизости и не было.
Это соображение посетило Эгина только спустя некоторое время после исчезновения Лагхи. Он начал было размеренно считать про себя, но действие на сцене отвлекло его и он быстро сбился со счета.
Двое актеров вели теперь оживленную беседу.
– Нет. Чтобы подавить бунт в Урталаргисе, нам потребуется никак не меньше двух тысяч солдат. Видимо, брать недостающую тысячу придется из гарнизона Вергрина, – сказал офицер в доспехах.
– Вы все время спорите, Кормчий. Что мне теперь – все это переписывать!? – заорал человек в хламиде, потрясая длинным свитком, конец которого волочился по полу.
В зале, где, кстати, давно уже перестали болтать, тихонько захихикали.
«А ведь это про Варан! Что‑то историческое? – удивился Эгин. – А что же в этом волшебного?»
– Не извольте беспокоиться, милостивый гиазир. Переписывать вовсе не обязательно. Вы можете передать этот документ моему ведомству. Мы доработаем его и отправим для ознакомления Сиятельной.
– Сиятельная недавно выехала в Урталаргис. И ей вовсе не обязательно заниматься такой ерундой. В конце концов, Сиятельная – это я, – гордо сказал человек со свитком, выпячивая грудь.
В зале захохотали.
«Так это гнорр! А его собеседник – Первый Кормчий, – догадался наконец Эгин. – Ну ничего себе! Что значит его реплика и скабрезный смех в зале? Только то, что по сюжету гнорр является любовником Сиятельной. Однако еще недавно никто и помыслить себе не мог, что варанская княгиня будет спать с главой Свода Равновесия. Похоже, это совсем свежая пьеса…»
Тем временем Первый Кормчий забрал у гнорра свиток и собрался уходить. Однако уйти ему не дала богато одетая женщина, появившаяся из‑за кулис.
– Первый Кормчий? Очень хорошо, что вы здесь. Вы должны немедленно отправиться в княжеское имение под Урталаргисом. Со всем флотом, слышите? Сиятельная в опасности. Ее имение осаждено оголтелой чернью!
– Но ведь до имения от Урталаргиса пятнадцать лиг! Неужели «меднокопытные» на Приморском тракте не смогли задержать бунтовщиков?
– Почтовые альбатросы не умеют лгать!
Женщина упала на колени, закрыла лицо руками и разрыдалась.
– Сиятельная? Чернь? О Варан, ты ввергаешься в пучину, откуда нет возврата! – актер, изображавший гнорра, откинул голову назад, прикрыл глаза кончиками пальцев и застыл в этой манерной позе.
«Странно, – подумал Эгин. – Речь, похоже, идет о Черном Мятеже, который был много лет назад. При этом гнорр и Сиятельная – любовники. Чушь какая‑то…»
– Но самое печальное, что всему виной это проклятое землетрясение, игра бездумной стихии, – простонал «гнорр».
– И все‑таки я верю, что народ, Сиятельная и Истина воссоединятся! – твердо сказал Первый Кормчий, метнув в зал неистовый взгляд.
Заиграла бравурная военная музыка. В оконном проеме, который прежде был заполнен равномерной голубизной, поползли острия копий и навершия алебард. Раздался мерный топот марширующих колонн. Надо полагать, там, за окном, проходила варанская армия.
Актеры повернулись к залу, поклонились. Сверху начал опускаться занавес. По мере движения занавеса театральная прислуга одну за другой зажигала лампы на стенах и в проходах между креслами.
В зале стало очень светло.
На сцену перед занавесом выскочили мужчина и женщина. Рубаха мужчины и платье женщины были сплошь усеяны мелким черным жемчугом.
– Граждане Ита, гости и спасители города! Вы смотрели Варан, явление шестьсот девятнадцатое! Напоминаем, что следующее явление Варана состоится через неделю, – сообщил мужчина.
– Через полчаса мы даем двести восьмое явление Орина, – подхватила женщина. – К сожалению, мы должны будем просить всех гостей и спасителей города покинуть зал. Среди последних известий содержатся сцены, которые могут оскорбить нравственность и целомудрие…
Ее голос потонул в свисте, топоте, визге и улюлюканьи зала. При этом, как мог заметить Эгин, свистели и визжали итские граждане, причем явно не от возмущения, а, скорее, выражая переполнявший их восторг. А «гости и спасители» в лице десятка мужчин с разновозрастными мальчиками только пожимали плечами. Уходить они, впрочем, не спешили.
Когда гомон улегся, женщина улыбнулась и провозгласила:
– А теперь то, ради чего многие из вас проделали далекий и нелегкий путь! На сцене нашего театра – знаменитые волшебные торги!
Снова прогремел гром. И снова – неотличимый от настоящего.
Занавес споро взлетел вверх. На сцене стояли несколько массивных предметов в рост человека, полностью скрытых покрывалами из белой ткани.
Несколько обнаженных по пояс мордоворотов с крупными лохматыми собаками переминались с ноги на ногу по обе стороны от затаившейся экспозиции. Не было сомнений, что псы в любое мгновение могут быть спущены с цепей. Зачем – оставалось под вопросом.
Перед загадочными предметами стоял длинноногий мужчина с несимпатичным брюхом, которое выпирало едва ли не на пол‑локтя от пряжки пояса. В одной руке мужчина держал жезл с рогатым кольцом, в другой – закрученный спиралью духовой рожок.
– Позиция первая. Улитки музыкальные! Семь игл с торжественными маршами времен владыки Геолма! В придачу: сливовый саженец в кадке, пояснительный пергамент и разрешение на вывоз! Условия торга: дуэль на затупленных мечах!
Мужчина протрубил в рожок. Два мордоворота совлекли покрывало с крайнего предмета.
На высоком столике стоял стеклянный куб, в котором находились уже знакомые Эгину по итской заставе улитки, длинные иглы и обещанный саженец в кадке. Рядом лежали два широких полуторных меча.
На сцене, словно из‑под земли, возник претендент на заявленную позицию торгов.
«Похоже, никакой дуэли не будет», – подумал Эгин.
Мало того, что претендент был выше любого из мордоворотов. Мало того, что меч, который он схватил со столика, сразу же описал в его умелых руках гудящую «двойную восьмерку». Но, главное, лицо у претендента было настолько неприятным, отталкивающим, потусторонним, что сам Эгин, пожалуй, стал бы драться с таким в самом крайнем случае. Ради жизни своей или чужой – да. Но ради каких‑то музыкальных улиток – увольте.
Претендент ловко вогнал затупленный клинок между досками сцены и сложил руки на груди, высокомерно озирая зал.
– Вызов брошен, господа! – объявил ведущий торгов. – Итак, позиция первая! Счет один!
Рявкнул рожок. Зал застыл. Никто не решался принять вызов.
– Счет два! – и снова вскрик рожка.
– Счет три!
Ведущий опустил рожок, распахнул пасть пошире и сообщил:
– Вызов…
– …принят! – подхватил какой‑то безумец, подымаясь на сцену.
Зрители зашушукались.
Человека, принявшего вызов, Эгин узнал сразу. Это был Милас.
«Он‑то что здесь делает?»
Эгин не обманулся в своих ожиданиях. Дуэли действительно не случилось.
Стоило Миласу взять в руки второй меч, как самовлюбленный любитель музыкальных улиток сразу же положил свой клинок обратно на стол и благоразумно ретировался. Похоже, Милас был узнан не только Эгином…
Театральный торговец перебросился с Миласом парой слов вполголоса.
– Итак, первая позиция закрыта! Она досталась благородному гиазиру, пожелавшему остаться неизвестным!
Милас вразвалочку вернулся на свое место. Помощники театрального торговца унесли прочь стеклянный резервуар с приобретенными улитками.
– Позиция вторая! Диадема из зубов хрустального сомика! Начальная цена – тысяча золотых монет. Условия торга: шаг цены не меньше пятидесяти.
Диадема тоже была заключена в стеклянный сосуд. Материал конических многогранных призм, из которых она была набрана, по виду и впрямь напоминал хрусталь.
«Судя по зубам, тварь только называется „сомиком“, – подумал Эгин. – Такие впору океанской акуле.»
Вокруг диадемы разыгралась сверхбыстрая баталия. В итоге диадему уволокла заезжая аристократическая чета, завинтившая цену до двух с половиной тысяч.
Третьей позицией оказалось нечто, чье специфическое диалектное название Эгин попросту не понял. Как только было совлечено покрывало, существо, находившееся в клетке, вырвалось на волю.
Существо сделало несколько прыжков по сцене и было разодрано в клочья спущенными с цепей псами.
Торговец принес свои торопливые извинения. Эгин подумал, что подобного рода «побеги» скорее всего время от времени устраиваются самими же торговцами, чтобы подогреть скучающую публику.
Когда псов оттащили, а сцену вытерли, пришел черед четвертой позиции торгов.
«Эгин, прощайте!»
Эгин испуганно огляделся по сторонам. Никого. Кругом – прежняя непроглядная темень.
Крик донесся, казалось, из какой‑то бесконечно удаленной точки. Складывалось впечатление, что до Эгина пытались докричаться едва ли не с противоположного берега озера.
«Не ждите!..» – еще тише.
Это был голос Лагхи. Но откуда?
Эгин боялся признаться себе, что знает ответ на этот вопрос.
– …единственным в своем роде обнаружителем духов и нечисти! Условия торга: взаимная приязнь!
Покрывало было сорвано. В стеклянном шаре, полностью заполненном водой, висели три больших полупрозрачных креветки.
«Да это же наш, варанский Зрак Истины», – подумал Эгин.
«И не ищите!..» – эти слова Лагхи стали последними, которые смогли превозмочь предел чувствительности Эгинова сна.
Креветки полыхнули малиновым светом. Неподдельно перепуганный распорядитель шарахнулся к краю сцены, покачнулся и, не удержав равновесие, свалился вниз.
Громко залаяли псы. Охранники торгов быстро‑быстро зашарили глазами по стенам и потолку. Один из них – надо полагать, начальник – подбежал к Зраку Истины и начал обозревать сквозь него зрителей, потолок и стены.
Креветки бесновались.
– Нежить! – визгливо вскрикнула какая‑то женщина.
– Господа, среди нас призрак! – подхватил мужской бас.
– Он там! – уверенно сказал один из охранников, указывая пальцем прямо на Эгина.
«Сами вы нежить, – обиженно подумал Эгин, на всякий случай отходя от высокого оконца. – А теперь внимание: я сплю. Я сплю… Сколь бы подлинным не казалось мне происходящее, я сейчас нахожусь не в театре, а в подъемнике. Я знаю три доказательства…»
На Эгина обрушился свет. Это открылись одновременно две огромных двери, которые, оказывается, находились по обе стороны от него, в тридцати шагах слева и справа.
«Первое: я не помню, как оказался здесь.»
Вместо людей в дверях показались омерзительные, бесхвостые и голые, коты. В отличие от людей, они видели Эгина.
«Второе: со мной нет Есмара и я не помню, почему это так.»
Самый отважный кот, ловко увернувшись от «облачного» клинка, споро взбежал по его ноге и, прокусив полу камзола, впился зубами в бедро.
«О Шилол!!!»
Следующему коту повезло меньше. Его Эгин смог вернуть в гущу нападающих тварей ловким ударом ноги.
«Третье: на меня отреагировали креветки в Зраке Истины. Значит, здесь нахожусь не я, а мое призрачное подобие. Я должен пробудиться!»
Еще два вертких урода были разорваны в клочья сработавшими шардевкатрановыми доспехами. Но остальные уже нависли на руках…
Пробуждение не приходило. Все происходящее было реальным до одури. Эгину стало страшно.
Хлопок по макушке был таким сильным и оглушительно хрустким, что на мгновение почудилось: череп треснул, как яичная скорлупа.
Свернулись невесомыми белесыми хлопьями и опали на пол оголтелые коты. Вслед за ними осыпались шелухой стены Волшебного театра, потолок, опоясывающие здание вереницы гладких незатейливых колонн.
И, словно бы проявляясь сквозь истончающуюся толщу воды, словно бы складываясь из бесконечно дробящейся до мельчайших деталей мозаики, на Эгина обрушились лица, запахи, звуки и настоящая, подлинная боль.
Зудела щека, оцарапанная порванной струной.
От макушки к вискам сползала тяжелая одурь.
За шиворотом кололась мелкая деревянная труха.
– Вы так страшно гримасничали во сне, и все не хотели просыпаться… – виновато сказала яркая девица. – Похожи были на какого‑то утопленника. Или эпилептика?..
– Ваш слуга разрешил будить вас любой ценой! – подхватил огненноокий юноша, демонстрируя гриф разбитой каниойфаммы, на котором на одной‑единственный уцелевшей струне болталась пара щепок.
Как убедился Эгин, с трудом повернув затекшую шею, «слуга» тоже был здесь.
В глазах Есмара стояли слезы. Но мальчик уже улыбался.
– Мы приехали, – сказал он. – Вон Волшебный театр виднеется.
– Это здорово, – эгинов язык еле ворочался. – Но больше нам туда не надо.

ГЛАВА 27. ЛЮБОВЬ НЕ РЖАВЕЕТ

«В саду, где щебетали соловьи,
Мы с милой обнималися украдкой.
Я ей шепнул: «Сгораю от любви»,
И мы слилися в поцелуе сладком.»

Городской романс

1

С отъездом Зверды на Ларафа напала хандра.
Исчез аппетит. Придворные развратницы словно по команде перестали вызывать в нем даже намек на любовное влечение. Ларафа начинало мутить от одного вида госпожи Элии. От улыбки Стигелины его бросало в дрожь. К счастью, Сайла выехала в свое имение под Урталаргисом. Лараф благодарил судьбу за то, что княгиня избавила его от необходимости объясняться в причинах своей неожиданной холодности.
Одна Овель все еще представлялась Ларафу достаточно привлекательной с точки зрения любовных подвигов.
Но как назло именно она с недавних пор с поразительной изворотливостью начала отказывать ему от ложа! То кивая на женское нездоровье, то на головную боль, то на неотложное дело, Овель ускользала прямо из его похотливых объятий!
«В чем дело?» – хотел знать Лараф и обратился за помощью к своей подруге. Это случилось на шестой день после отъезда Зверды из Пиннарина.
Ответ оказался на удивление невнятным: «Спроси у Эгина».
Но для того, чтобы спросить у Эгина, требовалось хотя бы знать, кто такой этот Эгин. А спрашивать у Овель или Эри Ларафу не хотелось. Он вообще избегал спрашивать без крайней нужды, поскольку крайняя нужда и так случалась слишком часто. «Небось и так думают, что гнорр становится маразматиком», – мрачно подумал Лараф. С некоторыми оговорками он был совершенно прав.
За всю свою жизнь Лараф слышал только об одном человеке, носившем имя Эгин. Человек этот был известен по всей Сармонтазаре, являлся одним из величайших войсководителей и тиранов Героической эпохи и носил парадоксальное прозвище Мирный.
Эгин родился в далеком Тернауне. В возрасте двадцати трех лет он узурпировал тамошний престол, создал могучую армию и не менее могучую государственную машину, прошел полмира с огнем и мечом, завоевал все земли к востоку от Онибрских гор и к югу от Ориса и умер более ста лет назад.
В силу последней причины испросить совета у Эгина Мирного не представлялось возможным. Едва ли книга собиралась предложить Ларафу процедуру извлечения духа терского императора из небытия.
После недолгих умозаключений Лараф пришел к выводу, что этот Эгин – кто‑то из тайных ясновидящих Свода. И что рано или поздно он доищется до правды. Но что же делать, пока он до нее не доискался? К сладкой истоме удовлетворенной страсти он успел в последнее время пагубно пристраститься. Но на сей раз подруга помалкивала.
Однажды утром Лараф разом отбросил свои опасливые колебания. Из Казенного Посада нужно выписать Тенлиль! Ведь недаром он был в нее влюблен до своего нечаянного эрхагноррата? Влюблен – это серьезно. Это тот пряный листик, которого не хватает в наваристом, но пресноватом супе первого человека Варана.
«Причем привезти ее сюда надо как можно скорее», – решил Лараф, довольно крякнув.
Ему очень понравились его идея и его решимость. Сначала он совратит ее, а затем – сделает третьей женщиной Варана. Третьей после Сайлы и Овель. Или наоборот – сначала сделает, а затем совратит. «Порядок не имеет значения», – махнул рукой Лараф, весь в предвкушении встречи со сводной сестрой.
Через пять минут в его кабинете уже стояли четверо молодых офицеров с раболепным выражением на лицах. Они ожидали секретных указаний гнорра. И секретные указания последовали. Правда, касались они не предметов магической важности. А всего лишь молодой дворянки из всеми забытого уезда.
– Смотрите не перепугайте бедняжку. Знаю я вас, нагрянете ночью, закуете несчастную в колодки, взвалите на седло и – бывай не кашляй! Помните, Тенлиль – не пленница. Она почетная гостья гнорра. Хотя и тайная.
Чтобы не слоняться по дворцу и не искушать судьбу, Лараф решил посвятить себя работе.
«Посвятить работе» означало запереться в высотном кабинете и глазеть через дальноглядную трубу на город и на пристань.
Правда, это занимательное занятие часто прерывалось нудными и утомительными аудиенциями. Следуя совету Зверды, Лараф старался войти в курс всех дел и узнать в лицо, хотя бы самых важных людей из числа своих подопечных. На исходе дня в кабинет вошел человек, назвавшийся Тэном, рах‑саванном Опоры Единства.
– Пост номер один. Парадный вход, – отчеканил офицер.
Лараф поощрительно кивнул. Он давно понял: в таких случаях лучше помалкивать, чтобы не сказать чего‑то невпопад. Кроме того, молчание по мнению Ларафа было к лицу гнорру.
– За период дежурства вверенной мне плеяды имели место четыре попытки контакта через парадный вход. Молодая вдова из Кузнечного Околотка пришла с обвинением в продаже Измененной стали в адрес своего соседа, держателя мастерской близ Нового Моста. Вещественные доказательства отправлены на дальнейшее дознание…
Лараф кивнул и погрузился в мысли о Тенлиль.
– …Также обнаружено наблюдение за зданием Свода при помощи дальноглядной трубы из вороньего гнезда на мачте «Принцессы Магдорна». Предположительно, наблюдатель принадлежит к Шелковому Хвосту разведки южан…
Лараф отключился.
Тэн говорил так быстро, что Лараф просто физически не мог фиксировать свое внимание на отчете более двух минут! Какие‑то «лазутчики», «ветви расследования», «обстоятельства из Нового Уложения, раздел двенадцать, параграф четыре»…
О Шилол! В какие сложные игры, оказывается, играет Варан. Вдруг одно знакомое и в то же время незнакомое сочетание звуков заставило Ларафа встрепенуться. Он услышал имя «Эгин». То самое, что он видел в книге!
– Что вы сказали? Повторите! – потребовал Лараф.
– Бывший аррум Опоры Вещей Эгин в порядке личной инициативы сообщает вам, что находится в столице, – повторил Тэн слово в слово.
– Где именно в столице?
– Этого гиазир Эгин не сообщил.
– А вы как думаете? – Лараф был заинтригован.
– Я не состою в близком знакомстве с гиазиром Эгином. У меня нет собственных предположений. По его поведению я понял, что он предполагает, что вы догадываетесь, где его следует искать.
– Тьфу ты Шилол! – досадливо сплюнул Лараф.
Замкнутый круг. Очередной замкнутый круг, с которым ему пришлось столкнуться в этом ужасном Своде.
– Подать это имя розыск? – предложил Тэн, который чувствовал, что сделал что‑то неверно.
– Возможно, в этом был бы смысл, – меланхолически предположил Лараф.
Он упустил из виду, что все пожелания гнорра исполняются в Варане безоговорочно. И для этого вовсе не обязательно произносить их в тоне приказа.

2

К приезду Тенлиль Лараф решил подготовиться. Но как именно ему нужно готовиться – он все не мог решить.
Все это время ему казалось, что он хорошо знает свою сводную сестру. Но когда дошло дело до того, чем обрадовать тайную гостью, он понял, что не знает ее вовсе. Где‑то в дальних чуланах его памяти хранилось воспоминание, из которого вроде бы явствовало, что Тенлиль любит полевые цветы. Кажется, ромашки.
Лараф потребовал четыре корзины полевых ромашек. «Четыре – твое счастливое число», – говорили ему «Семь Стоп Ледовоокого» когда‑то очень, очень давно.
Оказалось, что в варанской столице, где вроде бы есть что угодно от птичьего молока до рыбьей шерсти, в конце зимы ромашек нет и в помине! Лилии, фрезии, розы и орхидеи – пожалуйста. А ромашки… За ними, как выяснилось, нужно посылать в Магдорн.
Лараф решил не поднимать шума и для начала ограничиться розовыми орхидеями и дорогими подарками. Он был уверен, что как только Тенлиль увидит ожерелье с голубыми топазами, она тут же забудет обо всем, кроме любви.
Лараф был уверен, что Тенлиль полюбит его в новом красивом теле гнорра сразу, со всей пылкостью девицы, не знавшей, что такое настоящий мужчина. Разумеется, он не расскажет ей ни о чем – ни о своем чудесном превращении, ни о Зверде, ни о книге. Он будет Лагхой. Черным кудесником, наводящим страх на столицу. Может быть, когда‑нибудь, когда он узнает ее лучше, он откроет ей секрет…
Лараф так замечтался, что не услышал, как на двери его тайного пиннаринского дома зазвонил колокольчик.
Через минуту те же четверо офицеров уже стояли перед ним. Лица у них были усталыми и озабоченными.
А где же Тенлиль? В глазах гнорра блеснули искры отчаяния. Он заорал на офицеров так громко, что это испугало даже его самого.
– Не волнуйтесь, милостивый гиазир. Она здесь. Она просто спит, – тихо сказал эрм‑саванн. Судя по бледности его лица, он уже был готов к Жерлу Серебряной Чистоты.
Офицеры расступились. И только тогда Лараф увидел, что за дверью стоят носилки, накрытые черным бархатом. Под покрывалом угадывались очертания человеческого тела.
Старший сдернул бархатную занавесь.
Это действительно была Тенлиль. И она действительно спала.
– Все свободны, – бросил Лараф.
От вида Тенлиль у него перехватило дыхание.
– Это нюхательный порошок, – старший офицер протянул Ларафу пузырек. – Она слишком сильно нервничала. Нам пришлось усыпить ее – крики привлекали к нам внимание.
Лараф кивнул. Он не мог дождаться, когда же уберутся назойливые офицеры! Не успела дверь за ними закрыться, а Лараф уже стоял на коленях перед спящей сестрой.
Тенлиль была одета в то самое платье с серым фартуком и белым накрахмаленным воротничком, в котором обычно расхаживала по дому. Насколько мог вспомнить Лараф, у нее‑то и было этих платьев два. Или, может быть, три. «Ничего, теперь у бедняжки будет тысяча платьев. Шилол пожри эту провинциальную скромность!» – подумал Лараф.
Он не спешил открывать пузырек с нюхательным порошком.
В сущности, ему не хотелось, чтобы она тотчас же проснулась.
Он с интересом разглядывал лицо спящей, на котором застыло выражение обиды и испуга.
Темно‑русые волосы Тенлиль были собраны в целомудренную косу, которая покоилась на мерно вздымающейся груди. Только сейчас Лараф заметил, что ее платье в некоторых местах измазано коричневой грязью, которая свидетельствовала о том, что еще на тракте девушка предприняла попытку сбежать. Неудачную попытку, разумеется.
Лараф с умилением оглядел наливные веснушчатые щеки, которые так часто вспоминались ему ночами в Казенном Посаде. Ее тонкие белесые брови. Ее припухлые алые губы, намекавшие на потаенную чувственность.
Конечно, красота Тенлиль не соответствовала столичным канонам. Но сейчас сестра казалась Ларафу неописуемо привлекательной. Даже Овель, подумалось Ларафу, сущая дурнушка! Сущая столичная поганка!
Тенлиль была крепко сложена. Высокая грудь. Широкие бедра. Сильные, длинные руки. Все это вызывало у Ларафа недвусмысленный трепет. И даже коротко остриженные неухоженные ногти, которые так резко контрастировали с белыми мягкими лапками придворных дам, показались ему воистину небесными.
«Нет уж, милостивые гиазиры, столичной красотой я насытился по горло!» – едва не взревел от счастья Лараф. Он наконец‑то осознал, насколько далеки его вкусы от столичного предложения.
Его рука как бы непроизвольно легла на грудь Тенлиль. От нее пахло парным молоком и дрожжами. Желание переполнило Ларафа. Он почувствовал внизу своего живота теплую тяжесть. Дыхание стало частым и горячим.
Конечно, он мог взять Тенлиль прямо так, спящей на носилках. И прежний Лараф, естественно, так и сделал бы.
О, сколько раз он, прежний Лоло Хромоножка, мечтал о таком средстве, которое сделало бы Тенлиль бесчувственной хотя бы на одну ночь! Сколько раз он спрашивал о таком средстве книгу. Но паршивка молчала! А тем временем в Своде Равновесия этим волшебным средством набиты сарноды младших офицеров!
Словом, прежний Лараф не стал бы церемониться и познал бы Тенлиль настолько быстро, насколько это было возможно. Но в том‑то и дело, что Лараф больше не был собою прежним. Он больше не был эгоистом. Он был сверх‑эгоистом.
И сверх‑эгоист внутри него говорил ему, что если он сейчас поднимет юбки Тенлиль и раздвинет ее крепкие ноги, если он сейчас поступит так, как поступил бы он всего три недели назад, то испортит себе большее, ни с чем не сравнимое удовольствие покорить сердце Тенлиль и овладеть ею по праву собственности. Овладеть в качестве хозяина, а не в качестве браконьера.
Проделав над собой усилие, Лараф отвернулся от спящей. Открутил крышку пузырька с нюхательным порошком. Высыпал оранжевую пыль на ладонь и поднес ее к носу Тенлиль. Глядя на себя как бы со стороны, Лараф любовался своей выдержкой.
Спустя минуту, Тенлиль пришла в себя. По ее телу прошла судорога, она закашлялась и села на носилках. Лараф повернул к ней свое исполненное любви лицо. Но в глазах Тенлиль кипел неподдельный ужас.
В следующее мгновение она пронзительно завизжала, вскочила на ноги, что было сил оттолкнула Ларафа, который пытался положить руки ей на плечи, и отскочила к двери.
К счастью для Ларафа, дверь была заперта на ключ, повернуть который ей не хватило сообразительности.
Тенлиль резко обернулась. Она была похожа на кошку, которую загнали в угол разъяренные псы. На кошку, изготовившуюся царапаться и шипеть.
В какой‑то момент Ларафа испугала одержимость Тенлиль. Но довольно скоро он обнаружил, что ярость делает его сестру еще более привлекательной. За все время, проведенное вместе с ней в Казенном Посаде, Лараф ни разу не видел, чтобы она проявляла такой темперамент. Напротив, домашние ставили ее в пример Анагеле как образец сдержанности и благоразумия. Ничего себе благоразумие!
– Прекрасная госпожа, я прошу вас, не беспокойтесь! Вы находитесь в безопасности. Я желаю вам добра. Только что я дал вам нюхательный порошок, для того, чтобы привести вас в чувство. Посудите сами, если бы я хотел причинить вам зло, разве стал бы я будить вас?
Но Тенлиль ничего не сказала ему в ответ. Она по‑прежнему вжималась спиной в дверь, тяжело дыша.
– Пожалуйста, прекрасная госпожа Тенлиль, не бойтесь меня! Я – ваш друг.
– Если вы друг… то откуда знаете мое имя? – спросила девушка.
– Я… я… мне сообщили его те люди, которые привезли вас сюда… – ответил Лараф и робко улыбнулся.
– Значит эти головорезы с вами заодно! – истерично всхлипнув, бросила Тенлиль.
– Эти офицеры Свода Равновесия никак не могут быть головорезами. Они служат Князю и Истине, – увещевательным тоном продолжал Лараф. Он был уверен, что его слова заставят Тенлиль успокоиться, поскольку та, догадался Лараф, наверняка настроилась на что‑то ужасное. Например на то, что ее похитили из отчего дома разбойники.
– Я сама знаю, что это были люди Свода, – в отчаянии выкрикнула Тенлиль. – Я не слепая!
– Так в чем же причина вашего волнения? Не нужно так расстраиваться!
– Я не нарушаю ни законов, ни Уложений. Я честная девушка. Я знаю, что я ни в чем не виновата. И почему, почему меня как животное везут сюда, не сказав ни единого слова!?
– Вы действительно ни в чем не виноваты. Вам не предъявляют никакого обвинения, – продолжал Лараф.
– Тогда зачем меня притащили сюда, в этот притон сомнительного правосудия? – издевательским тоном поинтересовалась девушка. От страха она необычайно осмелела.
Лараф был совершенно не готов к такому обороту событий. И соответствующего ситуации вранья он, как ни странно, в запасе не имел. Вот почему он решил бросить на весы этого странного диалога последний довод – правду.
– Вас привезли сюда потому, что с вами хочет познакомиться гнорр. Гнорр – это самый главный начальник Свода Равновесия, если вы не знаете. А тех офицеров, что поступили с вами так невежливо и причинили вам столько неудобств, казнят завтра утром. Хотя едва ли это будет равной платой за ваши страдания, – Лараф выжимал из себя все крохи столичного вежества, припасенные за последнее время.
Лараф, конечно же, не упомянул о том, что офицеры, которых он так легко на словах казнил, всего лишь следовали его инструкциям с максимальной педантичностью. Он говорил «привезите ее как можно скорее» – и они привезли ее через два с половиной дня, не дав Тенлиль даже собрать вещи. Они не спали двое суток, меняя лошадей на каждой почтовой станции.
Он, Лараф, строго‑настрого приказал не открывать Тенлиль, зачем ее везут в столицу. Он хотел сделать Тенлиль что‑то вроде сюрприза – и два дня офицеры не проронили при девушке ни единого слова, общаясь при помощи языка жестов.
Он сам, Лараф, просил, чтобы по возможности все сохранялось в сугубой тайне от других офицеров Свода. Вот почему большую часть дороги девушку везли, накрыв черным покрывалом с магическими знаками на исподе!
– Предположим, вы меня не обманываете. Но только я ума не приложу, зачем этому самому гнорру со мной знакомиться. Мало ли гулящих в Пиннарине? Зачем ему понадобилась простая девушка из Казенного Посада? А офицеров казнить не надо. Они не виноваты. У нас рядом Крепость есть. Я знаю – они честные и смелые. Они делают, что им гнорр велел. А велел им гнорр меня как скотину сюда переправить. Да побыстрее. Так ведь?
Лараф не знал, что ответить. Он не ожидал, что Тенлиль окажется одновременно такой своенравной, пугливой и сообразительной! Впрочем, чего он ожидал и на что рассчитывал, он уже не мог точно сформулировать.
– Гнорр – не простой человек. Если он хочет познакомиться с вами, значит у него есть на то резоны, – отвечал Лараф.
Тенлиль посмотрела на него с сомнением. Ее взгляд был исполнен такого негодования, что Лараф отвел глаза.
– Что за резоны?
– Гнорр влюблен в вас, госпожа Тенлиль, – сказал Лараф помимо своей воли.
– Полно врать‑то, – хлюпнула носом Тенлиль. Казалось, она приходила в себя. – Он ведь меня даже никогда не видел!
– Но это сущая правда! – Лараф попробовал приблизиться к девушке. Вдруг ему показалось, что еще немного и все пойдет именно так, как он задумывал. И его рука будет удостоена чести прикоснуться к русой головке девицы исс Гашалла.
Не тут‑то было! Стоило ему сделать шаг, как Тенлиль отскочила на два.
– Что вы от меня хотите!? – вскричала девушка. – Я не нарушала законов! – От видимости успокоения не осталось и следа.
Лараф упорствовал. В один прыжок он достиг Тенлиль и крепко схватил ее за руки. Однако, проявив необычайную сноровку, Тенлиль ткнула его коленом в пах. Лараф скорчился, взвыл от боли и отступил.
– Я хотел только подойти к вам поближе, – прошипел он, когда боль немного утихла.
– Зачем? Чтобы тискать меня и слюнявить?
– Чтобы успокоить вас, прекрасная госпожа, – в отчаянии произнес Лараф, с неудовольствием обнаруживая, что от Тенлиль он готов терпеть буквально что угодно. И такие взбучки в том числе.
– Успокоить? Это что – тоже приказ вашего гнорра?
– Нет. Это не приказ моего гнорра, – тихо сказал Лараф. – Гнорр не может мне приказывать. Потому что я и есть гнорр.
Глаза Тенлиль расширились от искреннего ужаса. Мгновение она сверлила Ларафа взглядом, чтобы удостовериться, не разыгрывают ли ее. Но по невозмутимости Ларафа она поняла, что ни о каких шутках не может быть и речи. Потому что таких шуток не бывает в природе.
Она отчаянно хлопнула ресницами, схватила ртом воздух и пробормотала что‑то нечленораздельное.
Лараф вдруг подумал, что сраженная последним сообщением Тенлиль не ровен час потеряет сознание. Интересное дело – наподдать в пах мужику, оказавшемуся самим гнорром! Но вместо обморока Тенлиль бухнулась на колени у ног Ларафа и, сжавшись словно перед бичеванием, залепетала нечто совершенно сумасшедшее.
Лараф разобрал что‑то вроде «я заслужила казнь» и «прошу перед смертью направить письмо моей дорогой матушке»…
Наконец‑то Лараф смог обнять Тенлиль. Но даже эйфория, охватившая его при ощущении тепла сестринского тела, не смогла заслонить от него очевидность того удручающего факта, что при каждом его прикосновении девушка вздрагивает так, как будто в нее тычут раскаленным прутом.
– Госпожа Тенлиль, мне понятно ваше волнение. Я понимаю ваши эмоции. Любая порядочная девушка на вашем месте чувствовала бы то же самое.
Но Тенлиль больше ничего не говорила. Она подобрала под себя ноги, согнула спину, зацепилась пальцами за носки туфель и, приобретя вид фантастической черепахи, пребывала в полном молчании. Она уже не всхлипывала.
В какой‑то момент Ларафу даже показалось, что Тенлиль не дышит. Он тихо сидел рядом с ней. Ему было не по себе.
Вдруг он заметил, что белый воротничок на платье сестры в месте соприкосновения с шеей уже перестал быть белым и стал желто‑серым. «Она не снимала платье три дня», – промелькнуло в голове у Ларафа. На него нахлынула волна жалости. Он положил руку на голову Тенлиль. На сей раз та не пошевелилась.
Она была в глубоком шоке. «Наверное, если бы я заявил, что я – Сиятельная Княгиня Сайла, она и то испугалась бы меньше», – вздохнул Лараф. Ему ничего не оставалось, как продолжать свои увещевания.
– Тенлиль, вы станете богатой. Все будут кланяться вам. Вам будет позволено все. И я влюблен в вас, – говорил Лараф, который ощущал, что часть звериного отчаяния Тенлиль понемногу передается и ему.
Но Тенлиль по‑прежнему молчала. От этого отчаяния хотелось выть по‑волчьи. Неужели все впустую?
– Вы совершенно свободны и вы можете уйти. Я не хочу вас неволить. Мне нужна любовь, а не рабская покорность. Вы правы – гулящих в Пиннарине гораздо больше, чем торговцев сладкой водой. И хотя мне нужна только одна вы, вы свободны, – сказал Лараф, когда все остальные аргументы были исчерпаны.
Последние слова, к вящей радости Ларафа, дошли до сознания девушки.
Она наконец‑то подняла глаза на Ларафа. Эти глаза, казалось, изменили цвет – с голубого на сталисто‑серый. Словно ясное небо заволокли грозовые тучи. Веки были красноватыми и казались отекшими. В остальном лицо Тенлиль было бледнее снега.
– Вы не шутите? Я правда могу уйти? – шепотом спросила Тенлиль.
– Конечно можете, – сказало устами Ларафа великодушие гнорра, в изображении которого Лараф успел поднатореть. Как выяснилось – поднатореть чрезмерно.
Получив подтверждение, Тенлиль неожиданно шустро вскочила на ноги и бросилась к выходу на лестницу. Лестница вела в вестибюль, который открывался в суровую пиннаринскую ночь.
«Что я сказал, какой я болван! Кто меня тянул за язык?!» – спохватился Лараф. Тенлиль, на сей раз выказавшая больше сметки, крутила ключ в замке.
– Прекрасная госпожа! Быть может, вы дадите мне шанс? Ведь, если вы уйдете, у вас уже не будет возможности узнать меня лучше! Разве я не нравлюсь вам?
Лараф решил начать с заговаривания зубов, продолжить просьбами и мольбами, оставив угрозы на крайний случай. Словом, делать что угодно, лишь бы не допустить той самой «свободы», которую только что так опрометчиво пообещал. «В крайнем случае, кликну охрану… пусть снова усыпят ее», – впопыхах решил он.
– Разве я вам совсем не нравлюсь? – повторил Лараф.
Выпустив из рук ключ, Тенлиль внимательно разглядывала гнорра. Довольно долго она всматривалась в его лицо, фигуру, с опаской изучала детали его одежды.
– Вы очень красивый, милостивый гиазир гнорр, – робея сказала она.
– И это все? – спросил Лараф. Он не сумел скрыть разочарование.
– О нет, милостивый гиазир гнорр! Не все! Конечно не все! Вы вроде Шилола. У вас власть делать что угодно. Но…
Тенлиль замялась. Она опустила глаза.
– Что «но»?
– Но вы сказали, что вам нужна любовь. Верно?
Лараф кивнул.
– А я не могу полюбить вас.
– Я не заставляю вас прямо сейчас взять – и полюбить меня. Я просто хотел сказать, что возможно в будущем, когда вы узнаете меня лучше, вы сумеете полюбить меня. Я же не какое‑нибудь чудовище.
– Нет, вы очень красивый, милостивый гиазир гнорр, – твердила Тенлиль. – Но…
– Ваше сердце не свободно? – подсказал Лараф.
Эту фразу он заготовил еще вчера вечером. Правда, он очень надеялся, что воспользоваться ею придется для придания домогательствам пикантности, а не для выяснения правды.
– У меня не было мужчин, – отвечала Тенлиль.
– Тогда в чем дело? – Лараф попробовал улыбнуться.
– Я просто чувствую, что не смогу полюбить вас. Мне не хочется вас обманывать. Вы такой добрый.
– Почему вы так «чувствуете»?
– Потому… – Тенлиль замялась, словно решая, стоит ли продолжать. – Потому, что вы… вы… чем‑то похожи на моего брата Лоло.
Лараф сглотнул ком холодного воздуха. В какой‑то момент ему показалось, что вся челядь Казенного Посада сейчас наблюдает за этой сценой, припав к щелям в оконных занавесях. От этого у него слегка закружилась голова. Но он совладал с собой.
– Надо думать, ваш брат Лоло подлец и негодяй?
– О нет, милостивый гиазир гнорр, – запинаясь, запротестовала Тенлиль. Она догадалась, что сказала нечто, чего говорить вовсе не следовало. – Лоло славный, он такой… такой деликатный… Я даже люблю его… как сестра. Но я лучше утоплюсь, чем разрешу его руке прикоснуться ко мне вот здесь.
Тенлиль коснулась своей пышной груди, обтянутой серой чесучой, и зарделась.
– Что ж, в таком случае можете идти, – выдавил Лараф и повернулся к окну. Ни на мольбы, ни на угрозы у него уже не было душевных сил – словно половина Ларафа умерла в это мгновение.
Он слышал как Тенлиль простукала каблуками сбивчивый ритм своего бегства.
Он вытянулся на кушетке, относительно которой еще час назад у него были гораздо более радостные планы, лицом вниз.
Ему очень не хотелось заплакать. И он не заплакал. Только в горле у него стоял ком, похожий на заледеневшую медузу. Пролежав так с полчаса, Лараф вдруг заметил, что лежит он на книге.
Не без усилия опустошил он свой ум и раскрыл «Семь Стоп Ледовоокого». Он хотел утешения, совета, головоломки – чего угодно, лишь бы не вспоминать, как вздрагивает обернутая несвежим воротничком шея Тенлиль от его утешительных поцелуев.
Книга открылась.
«На владыку Асетокра у любой красотки мокро», – прочел он на одной из страниц Синего Раздела.
Таких издевательских каламбуров его подруга ему еще не подкидывала. Лараф взвыл, словно только что получил еще один удар в пах. Раздражение его было столь велико, а обида – столь жгуча, что он размахнулся и изо всех сил швырнул книгу в сторону окна.
Пролетев неожиданно значительное расстояние со скоростью, втрое превышающей нормальную, книга врезалась в стекло, обрушила его на подоконник и вылетела наружу, словно была каменной и вдобавок крылатой.
Книга исчезла за окном. Лараф услышал, как она шлепнулась на мостовую.
Вдруг гнев его утих, словно бы его рукой сняли. Вместо него снова нахлынула тоска. Только теперь Лараф не мог понять, за кем он тоскует больше – за ушедшей сестрой или за книгой.
«Надо пойти поднять. Не то приханырит ее какой‑нибудь длиннорукий пар‑арценц», – решил Лараф.
Когда Лараф, отирая измазанный грязью оклад подруги шелковым рукавом своей рубахи, снова входил в дом, мысли о Тенлиль, пробирающейся через сумрачный и опасный город без гроша в кармане, его уже не донимали.

ГЛАВА 28. ВТОРОЕ СНОВИДЕНИЕ

«В своем бегстве храбрец жалел лишь об одном: преследователи чересчур нерасторопны и тем лишают его возможности как следует проучить их.»
«Эр окс Эрр и Властелин Морей». Варм окс Ларгис

1

Есмар спал. Эгин под предлогом того, что ему необходимо все как следует обдумать, в тысячный раз перегонял по кругу кости четок. Шел четвертый ночной час. Он же – первый предрассветный.
Эгин в очередной раз поймал себя на мысли, что засыпать ему попросту страшно. Он лучше потерпит до завтрашнего вечера, чем вновь будет занесен местными потусторонними ветрами невесть куда.
Следующую ночь они проведут уже за пределами запечатанного города. Где‑нибудь в Туимиге… Там хоть и каторжная тюрьма, да зато нет ни «жемчужников», ни стражей‑магиков.
Все кончено. Лагху он не дождался и вряд ли дождется, даже если будет просиживать в Волшебном театре хоть с утра до ночи.
Ходить в этот сумасшедший дом? Засыпать вновь и вновь в призрачной надежде повстречаться с гнорром? Бессмысленно и опасно.
Кое‑что они здесь умеют, в своем растреклятом Ите. Кое‑что такое, что позволяет им содержать не то воплощенных, не то призрачных бойцовых котов, убийц призраков‑сновидений. И знать пусть искаженные, но свежие и не лишенные достоверности новости из Варана и Орина. Да наверняка и из многих других мест…
Неужели в Варане действительно мятежи? Что ж, вполне возможно. И кто теперь гнорр, интересно знать… Или точнее – что есть гнорр теперь?
А истинный гнорр Свода Равновесия, Лагха Коалара, развоплощенный? Он ждал гнорра почти вдвое дольше, чем тот ему приказал. Значит, Лагха не смог вернуться. Значит, он не сможет этого сделать уже никогда.
За несколько минут семя души гнорра проделало тот путь, на который ему были отпущены милостивой судьбой три недели. Проделало, чтобы попытаться найти тайну кольчуги Итской Девы и сообщить ее Эгину. Но потусторонние ветры оказались сильнее.
Да и далекий крик гнорра… Пожалуй, он был главным свидетельством в пользу того, что Лагхи нет больше. С Золотым Цветком шутки плохи.
Скрипнула дверь спальни. Эгин оглянулся. На пороге возник Есмар. «До чего же худой все‑таки», – некстати подумал Эгин.
– Гиазир Эгин, я все знаю! – выпалил Есмар.
– Что «все»?
– Я знаю, где искать кольчугу! Я был там, прямо там!
В сознании Эгина вспыхнула догадка, как нельзя лучше отвечавшая строю его ночных мыслей:
– Ты хочешь сказать, что видел это во сне?
– Ну да! Только сон был как явь… Я чуть не задохнулся, но меня вынесла плоская белая рыба, вроде как камбала!
– Ты слышал во сне чей‑нибудь голос? – настороженно спросил Эгин.
– Какой еще голос?
– Мужской. Или женский. Неважно.
– Нет. Там глухо совсем, под водой.
«Нет, Шилол, не то! Все не то! Не было во сне Есмара никакого Лагхи и быть не могло.»
– И где же надо искать кольчугу?
– Почти там, где мы с дедушкой Дроном пробовали. Только я не догадался под корабль поднырнуть…
«Ах, там еще и корабль…»
– …Или, честнее, испугался. Там над водой колонна торчит, у основания колонны – дом в три этажа. Он затоплен по самую крышу, да еще над крышей локтей пятнадцать до поверхности озера будет. Дом оброс очень страшными водорослями с шипами. На третьем этаже дома окна есть, на двух других – все замурованы. Рядом с домом вверх дном лежит корабль. Если поднырнуть под него и проплыть локтей десять, то будет окно на первом этаже, замурованное, но после кем‑то пробитое. Вот там комната на оба этажа, а в углу комнаты, на полу – каменная крышка. Под крышкой – подпол, в подполе – кольчуга.
Эгин видел: мальчик не врет. Но что‑то утаивает.
– И все?
– Все, – выдохнул Есмар.
– В твоем сне были еще какие‑то вещи и события, – мягко сказал Эгин. – Давай уж, рассказывай все. Не стесняйся.
Есмар переступил с ноги на ногу. Поглядел на свои ногти. Потом сказал:
– Да. Как только я заснул, сразу же очутился на той стене затопленной, куда мы с дедушкой Дроном вчера утром пришли. Я был один, но в воде плавала красная змейка, очень красивая. Я прыгнул в воду. Змейка поплыла впереди меня и привела к крышке подпола в доме. Потом змейку проглотила та большая белая рыба, я вам говорил, что меня наверх вынесла.
«А старину Дрона, похоже, из жизни искоренить посложнее будет, чем ведро из сита сделать», – восхитился Эгин.
– Но и это еще не все, – сказал он вслух. – У тебя во сне было еще что‑то. Понимаешь, когда человек говорит, у него в глазах горят две искорки. Эти искорки горят очень по‑разному. По их цвету можно судить, врет человек или нет, все сказал, что хотел, или что‑то оставил на потом.
– Да? А почему я этих искорок никогда не видел?
– Потому что ты не проходил Второго Посвящения и никогда не покидал своего тела в здравом рассудке.
Этот аргумент Есмар нашел достойным доверия.
– Еще там, в комнате, полно костей. Кажется, я знаю, что убило всех, кто пытался попасть в комнату.
– Что же?
– Там на пол‑потолка – большая светящаяся лепешка, с зелеными прожилками. Еще у нее по краям идут такие зубчики, в палец длиной где‑то. Она, похоже, живая, только до рыб ей нету дела. И меня она не увидела, я же спал, верно? Я думаю, всех пацанов именно эта гадина сожрала.
– На пол‑потолка, говоришь?
– Да. Локтей десять в поперечнике. Из‑за нее там видеть можно, кстати. А то темень была бы кромешная.
«А вот это похоже на правду. Точнее, правда и есть. Наверное, спасатели‑на‑водах смогли бы убить эту тварь, если б только сильно захотели. Но ведь те, кто попадали в комнату, уже из нее не выбирались. И рассказать никому ничего могли. Да и вообще, так Есмара послушать – пойди еще догадайся, как в эту комнату пробраться. Наверное, последний ныряльщик погиб там много лет назад.»
– Ну и что ты по поводу всего этого думаешь?
Эгин поймал себя на мысли, что едва ли не впервые с начала их знакомства говорит с Есмаром без скидки на возраст. Ему было действительно очень интересно узнать, какого мнения придерживается его маленький компаньон.
– Я думаю, тварюга спит, когда уходит Опарок. Как и другие чудища. Поэтому о ней можно просто забыть.
– Боюсь, нет. По меньшей мере лет четыреста, как поведение местных монстров изучено и стало общеизвестным. Те, кто ныряли, наверняка не были самоубийцами. Они плавали при чистом воздухе, без Опарка, в полной уверенности, что не станут жертвой ската‑водолета или хрустального сомика. Однако этот монстр не спал тогда и продолжает бодрствовать сейчас.
– Вы правы… – понурился Есмар. Но через мгновение воспрянул духом:
– Тогда сделаем так. Вы нырнете первым и убьете тварь. Потом вернетесь на берег, станете у ближайшей статуи и будете поджидать меня. Ну там, за всем присматривать. Потом нырну я, достану кольчугу, суну ее в мешок и вынырну. И, как будто ничего у меня такого нет, сойду на берег. Тут я достаю кольчугу, одеваю ее на статую…
– Блестящий план, – усмехнулся Эгин. – Учтены все детали. Особенно мне по нраву, что ты ни на мгновение не усомнился в моих талантах убийцы подводных гадов.
– Мы бы могли поменяться, – серьезно сказал Есмар. – Но только это против правил. Вы же старше пятнадцати!
– Эх, Есмар, Есмар… Мне льстит, что я по‑твоему могу прикончить этого светящегося хищника, только, боюсь, ничего не выйдет. Во‑первых, я никогда и ни с кем не сражался под водой. Боюсь, мне было бы тяжело убить даже среднего осьминога, не то что зверюгу, которая может накрыть меня, как зонт – черепаху. Во‑вторых – и это самое главное – я думаю, что это существо имеет мало общего с обычными тварями. Можно даже заподозрить, что ее каким‑то магическим образом подпитывают «жемчужники». Возможно, когда очередная тварь умирает от старости, они подсаживают туда новую.
– Это верно, – вздохнул Есмар и наконец присел на краешек лавки рядом с Эгином.
Грохот двери, тяжелые шаги, протестующий вскрик гостиничного слуги‑охранника…
Эгин вскочил на ноги. Осторожным, но решительным движением руки уронил Есмара под стол – от греха подальше. Выхватил меч.
В небольшую спальню‑гостиную ввалились трое.
– Эгин, свои! – предостерегающе выбросил руку ближайший из вошедших.
Но Эгин в чужих комментариях не нуждался. Он и сам видел: это Милас Геттианикт и с ним двое чернокафтанников. Те самые, с которыми он подрался утром в «Щучьей поживе».
– Сказать, что вам повезло – ничего не сказать, – быстро проговорил Милас. – А, Есмар… Здравствуй. Быстро одевайся.
Эгин кивком подтвердил распоряжение Миласа. Он чувствовал, что от нечего делать к ним эта троица не вломилась бы.
Есмар выкарабкался из‑под стола и убежал в свою спальню.
– Если бы вы не сменили гостиницу, – продолжал Милас, – то вас, скорее всего, уже не было в живых. Сейчас мы едем в Нижний Город. Там нас ждет лодья. Опарок сегодня разойдется перед рассветом. Отплываем на плотину. И – уезжаем прочь из Ита.
– Нет! – во весь голос закричал Есмар. Он прискакал к ним на одной ноге, уже продетой в штанину. – Никакой плотины! Я знаю, как достать кольчугу Итской Девы.
– Погоди, – Эгин жестом остановил Есмара. – В самом деле, Милас, к чему такая спешка?
– У нас война с «жемчужниками». Теперь – настоящая война. И, похоже, мы ее проигрываем. Четверо из нашего клана были убиты сегодня вечером.
– Но ведь городская стража на вашей стороне?
– Чересчур сложный вопрос, чтобы ответить в двух словах. Городская стража – на стороне закона. Но сегодня днем неопознанная персона‑призрак проникла в Волшебный театр. «Жемчужники», агенты которых, разумеется, там тоже были, немедленно обвинили в этом проникновении нас. Дескать, мы сносились с тем призраком неким надъестественным образом. По итским законам это тягчайшее преступление. У каждой магии – свои дозволенные границы, знаете ли… К сожалению, я был там, а потому фальсифицировать улики им не составило труда.
– Не вижу связи, – Эгин почувствовал, что краснеет.
– Да пожри Хуммер эти связи! – неожиданно вспылил Милас. – Идемте скорее. Есмар, оденешься ты наконец!?

2

Две огромных трехосных фуры пробирались сквозь мглу предрассветного города. «Царский цех отбросоразвозчиков» – такая надпись на архаическом наречии Ита украшала борта обеих фур. С надписью посредством двух змеящихся голубых лент был соединен цеховой герб: перекрещенные лопата и факел в белом поле на левой половине щита и бобер в красном поле на правой половине щита.
Тонкий слой мусора скрывал под собой вполне комфортабельный салон, освещенный двумя колбами с личинками ската‑водолета. Каждая тварь заменяла полсотни горных светляков, как гордо пояснил Милас.
Кто едет во второй фуре Эгин не знал. В первой помимо него находились Есмар, Милас и два давешних ряженых чернокафтанника. Они сидели на больших сундуках, о содержимом которых Милас отозвался неопределенно: «Вещички».
На козлах восседали еще двое членов клана, правивших лошадьми. Оба, разумеется, были выряжены мусорщиками.
Эгин не видел смысла врать. Если из‑за их появления в Ите действительно погибли люди, поставившие своей целью освобождение города от магических оков, значит они с Есмаром теперь имеют определенные обязательства перед кланом Миласа. И если только в их силах чем‑то помочь клану – они обязаны помогать.
– Ну и дела, – пробормотал Милас, дослушав Эгина. – Так вы и впрямь не знаете, как умудрились призрачно проникнуть в Волшебный театр?
– Нет. И даже не догадываюсь.
– Это вас отчасти извиняет, – буркнул Милас и на некоторое время замолчал.
– Кстати, господа, я прошу не держать на меня зла за ту бесцеремонность, с которой я распрощался с вами в «Щучьей поживе», – обратился Эгин к чернокафтанникам. – Но я был просто обязан вырвать Есмара из лап колдуна. Опасного, как я думал.
– Ничего, бывает, – махнул рукой тот, на лбу которого темнела сочная ссадина. – Мы просто хотели вас задержать на некоторое время, чтобы вы не путались у Есмара под ногами.
«Вот так. Я‑то все время полагал, что это Есмар у меня под ногами путается. Оказывается – наоборот», – подумал Эгин.
Милас тем временем принял решение.
– Мы могли бы, пожалуй, поверить сновидению Есмара и задержаться на полчаса на итском плесе, чтобы разрешить ему попытать счастья в последний раз, перед бегством. Однако я, как и вы, понятия не имею, что делать с этим круглым монстром, о котором говорит ваш слуга.
– Есмар мне друг, а не слуга, – твердо сказал Эгин.
Фура внезапно остановилась.
– Чшшш, – прошипел Милас, прикладывая палец к губам.
Сквозь тишину, сквозь подбитые войлоком глухие стены фуры донесся тихий посвист.
– Хвала Зергведу, – заключил Милас. – Приехали. Можно выходить.
Здесь клубился Опарок. Эгин, впервые очутившийся в колдовском тумане, сразу же ощутил, как виски сдавило мягким, но тугим и широким обручем. Словно бы час назад вокруг его головы повязали полосу мокрой бараньей кожи и вот теперь она начала высыхать.
Сундуки с «вещичками» оказались ой какими тяжелыми. Во второй фуре никаких сундуков не было. Зато из нее выбрались аж восемь человек: мужчина, три женщины, девочка и три мальчика.
Выглядели они очень несчастными. Личико девочки было заплаканным, мальчики хмурились и исподлобья поглядывали на Есмара. Эгин подумал, что это, скорее всего, такие же, как и Есмар, соискатели кольчуги. Видимо, дети членов клана.
Все это напоминало эвакуацию из Ваи в миниатюре. Не хватало только преследующей по пятам нежити. Или она была, да только пока ничем себя не проявляла.
Фуры стояли в глухом тупике. Над головой нависали не то скалы, не то балконы третьего‑четвертого этажа – Эгин так и не разглядел. Пахло тухлой рыбой. Где‑то далеко слышалась частая капель. Безвдохновенно завывала собака.
Милас открыл дверь, обшитую бронзой с зелеными потеками. Они втянулись в узкий лаз.
В правой руке Милас держал меч, в левой – колбу‑светильник. Другие светильники достались женщинам. Эгин на пару с чернокафтанником, лоб которого был украшен ссадиной, волок один из сундуков Миласа.
Оказалось, что воды в туннеле местами по колено. Эгина все время не покидали мысли о разных мелких, но опасных гадинах, которые могут гнездиться в этом уютном местечке. Но он помалкивал, резонно полагая, что его спутники – люди опытные. О серьезной угрозе предупредят загодя, о мнимой – и не вспомнят.
Приблизительно через сто шагов они уперлись в еще одну дверь. Милас отпер ее и она открылась не вполне обычным способом – а именно, откинулась вперед, как носовая сходня конно‑грузовой барки.
Они вышли на изолированный участок набережной. Теперь за их спиной возвышалась стена заброшенного бастиона времен владыки Геолма. Восточный край набережной обрывался прямо в озеро.
Эгин сообразил, что знает это место. Именно сюда приплыли они с Миласом прошлой ночью после боя возле будки сборщика дорожной пошлины. Но вместо того, чтобы воспользоваться лазом, через который они прошли только что, Милас и Эгин тогда поднялись по узкой каменной лестнице на западном краю набережной.
По странной прихоти природы отсюда Опарок уже успел уйти. Дышалось здесь ощутимо легче, чем в лазе. К тому же, исчезла головная боль.
Их действительно ожидала вместительная лодья с крутыми, горделиво задранными бортами. На носовой площадке перетаптывались двое спасателей‑на‑водах с восьмилоктевыми алебардами.
Компанию двум алебардистам составляла деревянная ростральная дева. В отличие от магдорнских и варанских кораблей, носы которых обычно украшались бюстами, эта фигура была полноростной.
Дева, точнее девочка, была выполнена в натуральную величину, как и статуи на набережной.
«Ай да молодцы спасатели! Это, значит, если случайно пресловутая кольчуга подвернется под руку – так враз на деву и наденут. Удобно!» Эгин покосился на Есмара.
Тот, кажется, тоже оценил расчетливость спасателей. По крайней мере, он все время бросал на изваяние оценивающие взгляды и загадочно ухмылялся.
Спасатели спустили деревянную лестницу из двух жердей и редких перекладин.
Первыми на борт лодьи отправили женщин и детей. Затем начали думать, как погрузить сундуки.
Борта были слишком высокими и крутыми, чтобы поднять громоздкую рухлядь на руках. Грузовой стрелы на лодье, конечно, не было.
– Братья, а доски какой‑нибудь у вас не будет? – спросил Милас.
– Доски‑и… Не‑е, ни к чему она нам, – протянули на лодье задумчиво. – А на кой ляд тебе вообще эти сундуки сдались?
– Действительно, Милас, – пробормотал Эгин. – Что вы, Шилол подери, тащите? Дедушкины рукописи?
– Если бы. С рукописями я был бы уже богатеем. В Харрене это модно – иметь пару подлинных свитков самого Эриагота.
– Так что же там тогда?
– Оружие. Доспехи. Сырье для снадобий. Дары местного моря, хм. Казна клана.
– Да небось еще и музыкальные улитки из Волшебного театра… – пробормотал Эгин под нос. – Позиция первая…
– Точно. В подарок.
– Любимой женщине?
– Можете так считать.
«…Вся убийственная галиматья записана здесь… Без нее и без ключевого источника жизненных вибраций улитки превращаются всего лишь в ядовитое кушанье… Если бы ритуал проводился не над трупом человека, а над молодой цветущей грушей, и если бы на игле была другая запись, мы услышали бы сладгоколосое пение хора харренских мальчиков…» – эти слова Миласа, сказанные над телом сборщика дорожной пошлины, вспыхнули перед мысленным взором Эгина одним цельным, нерасчленимым образом.
– Скажите, Милас, вы сохранили золотую иглу со смертельным предписанием для улиток?
– Какую еще?
– С заставы.
– Да, конечно.
Эгин расхохотался. Так просто!
– Милас, я знаю как убить монстра из Есмарова сна.

ГЛАВА 29. ПО ТУ СТОРОНУ ГАРМОНИИ

«У Великой Матери крутой норов: то вверх, то вниз.»
Олак Резвый

1

Барон Вэль‑Вира не был магом, не был и чернокнижником. Ему сполна хватало того, что он был гэвенгом. Ни с теми, ни с другими он дружбы не водил. Но и сторониться не сторонился.
Когда в конце осени Вэль‑Вире доложили о том, что некий странствующий маг Адагар просит приюта в его замке до начала весны и готов отплатить за это своими магическими услугами, барон принял странное решение.
– Ведьмак может остаться, – передал барон через дворецкого. – Пусть выбирает себе любые из пустующих покоев. Его магических услуг мне не надо. Единственное условие – не показываться мне на глаза. И не тревожить меня и челядь всякой разностью.
Зима подходила к концу. Адагар честно соблюдал поставленное перед ним условие – Вэль‑Вира успел напрочь забыть о его существовании.
«Всякой разности» наподобие слоняющихся по коридорам призраков и летающих соусниц в замке Гинсавер тоже не наблюдалось. Поэтому когда во время конной прогулки по заснеженным окрестностям замка барон Вэль‑Вира встретил сухонького старичка в помятом тулупе, в ушах у которого сверкали две серьги явно магического назначения, он не сразу догадался, с кем встретился. Была середина месяца Ирг.
– Здравия тебе, барон Вэль‑Вира, – начал старичок, представившийся Адагаром. – Позволь выразить тебе благодарность за гостеприимство и за великодушие.
Вэль‑Вира сдержанно кивнул, обозревая своего неожиданного собеседника. «Надо же! Ни разу на глаза не попасться за три месяца!» – подумал Вэль‑Вира.
– Твой замок Гинсавер чудесен. Время, которое я провел в нем, незабываемо. Скоро, с наступлением весны, я двинусь дальше на север. И, признаюсь тебе, мне жаль покидать величественный Гинсавер.
– Ты можешь оставаться здесь настолько долго, насколько захочешь, – сказал Вэль‑Вира, не покидая седла.
– К сожалению, я не могу остаться, – вздохнул Адагар. – Но уйти, не отплатив тебе добром за добро, мне не позволяют те силы, которым я служу.
– Пустое, Адагар! Я позволил тебе жить в Гинсавере от чистого сердца, а не из корысти. Я не прошу ничего взамен. Пусть это будет моим подарком тебе и другим странствующим магам.
– Но и моя благодарность будет даром от чистого сердца, а не платой за постой. Что ты на это скажешь?
– Мой наставник учил меня, что прямой путь к несчастью – желать того, в чем не имеешь нужды. То есть желать сверх меры. В моей жизни есть все, что мне необходимо.
– Все верно, Вэль‑Вира велиа Гинсавер. Гэвенги не склонны к умеренности и уж тем более к скромности. Но, вижу, ты – исключение среди своих сородичей, – усмехнулся Адагар. – И я бы не осмелился появиться перед тобой, помня поставленное тобой условие, если бы речь шла о том, чтобы подарить тебе какой‑нибудь волшебный сувенир наподобие раковины‑болтушки или платка с магической формулой. Я осмелился встретиться с тобой, потому что знаю: тебе грозит большая опасность.
Вэль‑Виру смутила та откровенность, с которой Адагар рассуждал о его истинной природе – природе гэвенга. И его несколько раздражал тот всезнайский тон, которого маг придерживался, говоря о грозящей ему опасности.
– Если ты имеешь в виду происки баронов Маш‑Магарт, то мне об этом известно не первый год, – сказал Вэль‑Вира.
Это прозвучало заносчиво.
– Не только о них. Пока они были одни, пока их единственным союзником был барон Аллерт, преимущество было на твоей стороне. Но теперь все иначе. У них прибавилось союзников.
– Надо думать, теперь у них в союзниках сам Гаиллирис, – предположил Вэль‑Вира.
Адагар рассмеялся.
– Почти. Теперь у них в союзниках гнорр Свода Равновесия. Они совершили немыслимое – Варанский Щеголь пляшет под их дудку.
– Варан слишком далеко, чтобы страшить меня по‑настоящему, – отмахнулся Вэль‑Вира.
Барон никогда не бывал в Варане. Он не знал толком, что такое Свод Равновесия.
– Поверь мне, барон, очень скоро это устрашит тебя по‑настоящему. Когда Гинсавер будут осаждать не остолопы под начальством чванного Лида, а голубоглазые юноши без роду и племени с холодным и извращенным сердцем, ты наложишь в штаны.
Вэль‑Вире не хотелось воспринимать слова Адагара всерьез. Но воспринимать их как шутку у него не получалось. Он попробовал сменить тему.
– Уж не бароны ли Маш‑Магарт рассказали тебе о юношах с холодным и извращенным сердцем?
– Нет. У меня есть более надежные осведомители, – Адагар похлопал себя по поясу, где висела небольшая фляга. В таких носят гортело некоторые состоятельные пьяницы.
– И что же это за осведомители?
– Неделю назад в Пиннарине произошла страшная катастрофа. Многое было разрушено. Разрушилось и узилище духов, которых глупые варанцы называют «шептунами» или «вестниками». Тюрьма эта называлась Комнатой Шепота и Дуновений. Многие вестники были пойманы и порабощены еще во времена, когда замка Гинсавер не было даже в воображении твоих предков. Но теперь они обрели свободу. Правда, ненадолго. Я воспользовался моментом и наступил на горло собственной лени. Мне достало ловкости поймать такого «шептуна» и надежно заточить его в своей фляге. Именно мой шептун предупредил меня о том, что в Варане готовится война. На сей раз война будет с тобой, Вэль‑Вира велиа Гинсавер.
– Что же мне делать, Адагар? Может, ты дашь мне добрый совет?
– Мой совет и будет той магической услугой, которой я отплачу тебе за гостеприимство и великодушие.

2

Всю ночь Ларафу снилась Тенлиль, которая прыгала по его спальне, словно заяц: на башмаках, к подошвам которых были прикручены огромные пружины.
Она стенала, словно одержимая, и распевала вульгарные куплеты, содержание которых сводилось к одному: ее брат Лараф – негодяй, страдающий мужским бессилием. Лараф проснулся в своей постели, мокрый от пота. Зеркало подтвердило его догадки – выглядел он хуже некуда.
«Эта Тенлиль просто истеричка», – попробовал утешить себя Лараф. Но настроение почему‑то не улучшалось.
За гнусным утром, заполненным официальными встречами, из которых вытекало, что дела княжества обстоят паршиво и вопиют о грамотном руководстве, наступил гнусный полдень. Это означало, что Ларафу нужно отправляться на военный смотр.
Торжественный смотр, совершенно неуместный с точки зрения варанской традиции проводить такие мероприятия только перед значительной военной кампанией или перед праздниками, Лараф изобрел третьего дня.
Он счел, что лучшего средства укрепить свой авторитет и поднять боевой дух войск и флота, которому вечером этого же дня предстоит отправиться на усмирение мятежей в варанской провинции, не найти. Он очень рассчитывал, что это поможет. Ведь должно же хоть что‑нибудь помочь?
Его подруга, анонсировавшая на вечер «серьезный разговор», была заботливо заперта в ящике стола в высотном кабинете под куполом Свода.
«Пусть отлежится. Может, это наведет ее на стоящие мысли?»
Вот уже несколько дней Лараф ожидал действенных советов. Вместо них книга кормила его скабрезными каламбурами наподобие тех, какими он сам охотно присыпал свою речь.
«Меня передразнивает, что ли? Обиделась?»
Плохие новости сыпались как горох из мешка.
Мятежи, разбой на дорогах, измененные атмосферные эффекты в районах Урталаргиса и Старого Ордоса, гибель плеяды офицеров Опоры Единства, посланных в один из гарнизонов близ столицы водворять порядок… Полный перечень событий, принесенный утром Ларафу, занял три страницы. Бегло просмотрев первую, Лараф бросил перечень в камин.
«Если так пойдет дальше, придется просить помощи у Зверды.»
Смотр продлился почти до вечера.
Экипажи парусников слаженно отдавали гнорру честь.
Пехота громко скандировала имя Сиятельной.
Он, Лараф, шел через весь этот патриотический бедлам по ковровой дорожке, расстеленной прямо по лужам через всю площадь Двух Лагинов.
В конце ему даже пришлось сказать речь. Его самообладания хватило ровно на две минуты. Впрочем, большего и не требовалось. «Все хорошо, а будет еще лучше», – таким было основное содержание речи.
Когда военный люд взорвался одобрительным ревом, Лараф заметил прямо перед собой морского офицера, чье обветренное скуластое лицо показалось ему до боли знакомым. Не только знакомым, но и до ужаса похожим на его, Ларафа, прежнее лицо.
Бросив на человека несколько взглядов украдкой, Лараф с ужасом осознал, что это его брат. Тот самый, что служил палубным исчислителем на флагмане Южного флота.
«Его что, на днях в столицу перевели?»
Офицер смотрел на него с нервозным благоговением, его глаза светились от счастья и гордости. А на почетной перевязи исчислителя таращилось внушительное лучистое око ордена «Звезда Морей» с листьями трилистника.
Вместе с другими моряками он орал какой‑то бред наподобие «Долгие лета Пенным Гребням Счастливой Волны!».
На какую‑то секунду Ларафу показалось, что он просто обязан немедленно подойти к брату. Возможно, приблизить его и сделать своей правой рукой, своим доверенным лицом. Как вдруг перед его мысленным взором встала последняя встреча с Тенлиль.
Лараф с отвращением отбросил мысль о брате и отвернулся. «Ну ее к Шилолу, эту мою прежнюю семью. От них одни расстройства», – решил Лараф. От этого заключения на душе у него еще гнусней заскребли кошки. Выходило, что к старому мирку возврата нет. А новый казался ему теперь слишком сложным и зловещим.
Послав еще десяток мрачных улыбок защитникам Варана, Лараф двинулся в сторону парадного входа в Свод. Ему не терпелось поскорее скрыться в своем кабинете. Тем более, он помнил о «серьезном разговоре» книгой.
Лараф захлопнул за собой дверь подъемника. Подошел к столу. Отпер верхний ящик, куда обычно прятал «Семь Стоп Ледовоокого». Но его подруги не было на месте!
«Наверное, ошибся», – сказал себе Лараф и открыл следующий ящик…
За два с половиной часа, что последовали за этим, он перевернул вверх дном весь свой кабинет. Он искал среди одежды и бумаг, в отхожей комнате и под ковром. И даже в резервуарах для масла, из которых питались настенные лампы.
Но его подруги больше не было с ним. Лараф посмотрел на себя в зеркало: из запредельной глубины всплыли чужие глаза и отвисшая челюсть. Они принадлежали насмерть перепуганному человеку. Гнорру Свода Равновесия.

3

– Даже не подозревала, что я так люблю родные места. У меня даже внутри потеплело, – сказала Зверда и устало улыбнулась.
Вдали раскинулось поросшее заснеженными лесами побережье Фальма. У самого горизонта маячили руины Южного замка. А еще дальше, в глубине полуострова, их ждал уютный Маш‑Магарт.
– Не знаю, как насчет родных мест, но у меня тоже внутри потеплело, – откликнулся Шоша. – По правде сказать, от этой качки мне уже и жить неохота.
– Ничего, барон. Потерпите. Скоро наши страдания окончатся.
Лицо у Шоши было отечным и серым. Зверда знала, что виновата в этом вовсе не качка, которая, конечно, не мера изюму. А жесточайшая нехватка «земляного молока».
Это настоящее чудо, что они с Шошей умудрились сохранить гэвенг‑форму человек до самого дома! Впрочем, их энергетические резервы были истощены до такой степени, что в этой гэвенг‑форме они не были способны даже на то, чтобы кушать. Не говоря уже о фокусах посложнее.
Вскоре от корабля Цервеля отделилась лодка, в которую сели Зверда, Шоша и четверо матросов. Туда же погрузили и гроб‑лодку барона Санкута.
– Глядите‑ка, лодка в лодке! – хмыкнул Шоша.
Цервель вежливо улыбнулся шутке. Он был доволен – Шоша хорошо заплатил ему за труды и даже накинул пятьсот авров сверху. За нервы.
Затем они долго шли по толстому и прочному припаю, который начинался в нескольких лигах от берега.
Зверда, кутаясь в меховую пелерину, вышагивала впереди отряда. Шоша одышливо пыхтел в арьергарде, едва поспевая за матросами. Только сейчас барон полностью осознал, что ни один из воинов, которых они со Звердой брали с собой в Пиннарин, не вернулся в родные места. Не то чтобы Шоше было жаль погибших телохранителей. Но барон был склонен видеть в этом дурное предзнаменование.
Через два часа бароны Маш‑Магарт выбрались на берег. Теперь они держали путь к руинам Южного замка. Там, в соответствии с договоренностью, их должен был ожидать отряд – двести человек во главе с Лидом. Под охраной этого отряда они вернутся в Маш‑Магарт.
Но Южный замок был пуст. Никаких следов недавнего пребывания людей, а тем более самих людей ни Шоша, ни Зверда не обнаружили.
– Хороши вояки, шилолова мать! – возмущался Шоша. – Хороши вассалы! Только доберусь я до них! Никому мало не покажется! Каждого третьего – колесовать. Остальных выпороть. Что, подождали, соскучились и восвояси? Гортело пьянствовать?
Пока барон расхаживал по свежему снегу во внутреннем дворе разрушенного замка, Зверда принюхивалась. Хотя замок и выглядел безлюдным, но что‑то подсказывало ей, что это не правда. Или не совсем правда.
Раскатистый голос барона гудел и гудел, отражаясь от высоких почерневших стен, от причудливых проломленных арок. Оплывшие от жара статуи грубой работы, изображающие морских чудовищ, смотрели на баронов с насмешкой.
Зверда оглянулась. Матросы с вещами и гробом барона Санкута стояли за воротами и перетаптывались, тщетно пытаясь согреться. Лица у них были непонимающие и настороженные. Зверда тоже чуяла неладное.
– …а я‑то думал – сейчас в тепле посижу, оленьей крови глотну! Раскатал губу, старый осел! – возмущенно рокотал Шоша.
Вдруг откуда‑то из руин с шумом взлетела огромная стая воронов. Птицы с карканьем поднялись в небо и закружили там, словно в ожидании поживы.
«Их кто‑то спугнул», – подумала Зверда.
– Послушайте, барон, а не кажется ли вам… – начала Зверда.
Она не успела закончить. Уцелевшая створка ворот замка захлопнулась за ее спиной – не то от сквозняка, не то сама по себе.
Зверда не успела обернуться. Прямо перед ней, словно бы собравшись из снега и карканья воронов, появился сергамена, заклятый враг баронов Маш‑Магарт.
Зверь был мощен и статен, его шерсть сказочно серебрилась в наступающих сумерках. Глаза зверя горели голубым пламенем ненависти. Зверда знала: стоит сергамене прыгнуть – и ей конец. Она не сможет противостоять Вэль‑Вире, слишком мало сил осталось у нее после истощающего морского перехода.
Шоша, казалось, еще не заметил его.
– Барон, посмотрите, у нас гости, – тихо сказала баронесса.
«На этот раз пощады не будет», – прочла Зверда в глазах сергамены. Ее красивый рот исказила электрическая судорога ужаса.

ГЛАВА 30. СОПЛИВАЯ ЦАРИЦА ИТА

«Когда убийца не прольет смертной крови,
Когда человек вне закона сделает музыку,
Когда умрет нерожденное,
Тогда Итская Дева придет к безусому юноше.»
Прорицание Геолма

1

Где‑то над Харреной было морозное солнечное утро. Озерца, реки и речушки лежали среди заснеженных белых земель заснеженными белыми змеями и медузами.
Над Итом клубились непреходящие облака. Два слоя тумана вкупе с высоким Ильвесским хребтом надежно укрывали город от солнечных лучей и – вместе с тем – от холодных северных и западных ветров. Вечная осень, вечный влажный парник, в котором редкий ребенок вырастает здоровым и бодрым, в котором только счастливцы доживают до пятидесяти…
Завязанные в неразрывный узел и запечатанные четырьмя печатями магии двух цветов и двух начертаний пульсировали в неровных биениях Золотого Цветка. В такт с ними обращались в воде и над водой, в городе и в горах твари, гады, монстры, животные, люди и духи.
Лодья спасателей‑на‑водах была ошвартована у колонны с капителью в виде женщины‑рыбы.
В отличие от большинства местных анти‑русалок, имевших женские ноги и рыбью голову, эта была устроена классически: сзади – плавники, спереди – женский грудастый торс и длинновласая голова. Правда, хвост русалки давно отвалился и, судя по заметному крену, капитель была готова вот‑вот рухнуть целиком.
Оставалось надеяться, что это случится не сейчас. Запечатленный в камне древний идеал женственности мог запросто разбить лодью на куски.
Загарпунить одного из заспанных водолетов оказалось непростой затеей. Даже опытным спасателям‑на‑водах потребовалось изрядно попотеть. И поскольку за каждое свое движение отважные стражи плотины просили дополнительную плату, казна клана стремительно истощалась. Милас сквернословил на черном оринском диалекте, но платил.
Когда тварь была наконец проткнута, выдернута из воды, умерщвлена совместными усилиями и распластана на днище лодьи, за дело взялся Милас.
Он соорудил из ската, улиток и игл такую точно магическую конструкцию, какой их с Эгином и Есмаром пытались умертвить «жемчужники». Только направлена она была не вверх, как в тот раз, а вниз, под воду. И главным источником смертных вибраций для нее служило не человеческое сердце, а фиолетовый кровегонный мешок водолета.
Так они решили по аналогии. Хочешь убить человека – воспользуйся трупом человека. Хочешь изничтожить гада – обзаведись трупом гада.
Доски днища дымились от фиолетовой крови. Есмар растирался оленьим жиром, который запасливые спасатели всегда возили с собой.
– Ты уверен, что мы выбрали правильное место? – в десятый раз от нечего делать спросил Эгин.
– Да точно, точно. Я чую! – Есмар знал, что пробил его звездный час. Глаза мальчишки сияли, с лица не сходила торжествующая улыбка.
Эгин с сомнением вгляделся в воду. Ничего не видать. То ли прозрачность озера колеблется вместе с временем суток, то ли здесь очень глубоко…
– Господа, внимание… – Милас возвысил голос.
Все посмотрели на него.
– …Мы начинаем. На счет «десять» мертвительная магия неизведанной силы будет направлена в пучину Сигелло. Мы ничего не знаем о природе существа, которое придется убить, а потому прошу всех приготовить оружие. И приличествующие случаю заклинания, само собой. Итак, раз… два…
Эгин посмотрел на набережную. Вроде бы, никого. Коллеги спасателей‑на‑водах стоят на башне возле стрелометов. Чуть поодаль бродит наряд городской стражи. Не то Милас чересчур сгустил краски, не то стража не понимает, кто сейчас болтается на главном плесе. В любом случае, никаких признаков погони «жемчужников». И на том спасибо…
– …семь… восемь…
Эгин поглядел на полотно своего меча. Пока чисто…
– …девять… десять!
Из‑за широкой опоры полуразрушенной арки выскочил небольшой челн. Несколько взмахов весел – и он совсем близко от лодьи. Это еще кто такие?
Узнать вчерашних соискателей кольчуги – Вуймола, Лилуму и их бородатого патрона – не составило труда. Вуймол был наг, покрыт толстым слоем нежно‑желтого жира и готов к прыжку.
– Назад! – заорал Эгин что было мочи. – Назад поворачивайте, здесь опасно!
Бородач самодовольно ухмыльнулся и показал Эгину «пошел на».
Вуймол взмахнул руками, прыгнул и сразу же исчез под водой. Бородач тем временем раскрыл большой плоский ящик, с которым его вчера видел Эгин. Орудуя короткой деревянной лопатой, похожей на весло даллагского каяка, бородач начал сыпать из ящика в воду мелкую серую пудру.
– Милас, улитки уже заработали?
– Еще как. На свой меч посмотрите.
– Шилолова кровь!.. Эй вы, как вас там зовут! – снова закричал Эгин. – Здесь дей‑стви‑тель‑но смертельно опасно! Смертельно! Лилума, да объясни ты своему папе, что я не вру!
– Он мне не папа, а муж! – звонко выкрикнула девчушка.
– Тем лучше, тем лучше… – пробормотал Эгин, стаскивая с себя одежду.
– А вы подите прочь отсюда! – добавила Лилума. – Вуймол все вчера разведал раньше вашего побляденыша. Кольчуга наша по праву!
– Да сожрут сейчас твоего Вуймола! – гаркнул Эгин так, что Миласу оставалось только демонстративно зажать уши.
– Откуда южанин знает твое имя? – ревниво осведомился тем временем бородач у Лилумы.
– Вы лучше скажите, что в воду сыплете! – к перепалке подключился Милас. – Не «рачий чих» часом?
– Не твое дело, рожа твоя татьская! – огрызнулся супруг Лилумы.
– Ага, точно, «рачий чих»! – Милас, похоже, развеселился. – У Варма брали, из Мраморного Города, верно?
– Ну верно, – согласился бородач, взяв на полтона ниже.
Несмотря на драматизм ситуации, загоготала вся лодья. И женщины, и дети, и спасатели‑на‑водах. Бородач потерянно поглядел на поверхность воды, затянутую серой пеленой.
– И он, конечно, клялся молоком матери, что отрава возьмет все живое на сто локтей кругом, а мальца не тронет? Так вот, милейший, шутки закончились. Этот мусор и водолета не завалит. А нашей рыбке «рачий чих» вообще как пудра.
Больше всего Эгину сейчас не хотелось останавливать смертоносную магию улиток. Но до конца дней своих считать себя виновником гибели Вуймола ему не хотелось втройне.
Эгин уже пробормотал заклятие Раздавленного Времени, когда на поверхность воды вырвался грандиозный пузырь воздуха. Он вынес несколько дохлых рыб и ворох обрывков омерзительных розовых водорослей в руку толщиной.
Лодью качнуло, а челн конкурентов едва не залило с верхом.
Вслед за первым поднялись несколько пузырей поменьше.
Однако, ни тела Вуймола, ни останков твари пока что не было.
– Ждать здесь, – приказал Эгин Есмару наивыразительнейшим тоном строгого папаши и прыгнул в показавшуюся теплой воду Сигелло.
Только нырнув, он сообразил, что в Раздавленное Время, похоже, войти не удалось. Ни в его движениях, ни в реакции среды ничего не изменилось.
Значит, не только Вуймол, но и он не может попадать в невидимый конус области действия звуковой магии под днищем лодьи. Иначе его скует по рукам и ногам необоримая судорога, швырнет на дно и тут уже точно конец.
«Что может быть причиной? Недосып? Раны, нанесенные бойцовыми котами в Волшебном Театре? Миазмы Опарка?»
Взор Аррума тоже проницал толщу воды в треть привычной силы. И все‑таки Эгину удалось выделить на общем фоне глубинной беспросветности два наиболее крупных пятна.
Первое, как и предупреждал Есмар, было десяти локтей в поперечнике. Оно металось, ударяясь о невидимые для Эгина стены.
«Похоже, музыкальная магия действует. И, главное, тварь пока что не вырвалась наружу.» Последнего Эгин боялся больше всего.
Второе, меньшее, пятно, было неподвижно и, наверняка, являлось телом Вуймола. Глупый малец все‑таки попал под удар звуковой магии. Видимо, и в этом, «противомонстровом» варианте, она оставалась опасной для людей…
Эгин поспешил на поверхность.
– Кидайте конец! – потребовал он.
На лодье повторять не заставили. В воду полетели сразу два троса с небольшими грузиками. Эгин заметил, что Милас, сидя на фальшборте, стягивает свои шикарные сапоги.
– Ну что там!? – тревожно осведомилась Лилума. Она смекнула, что Вуймола и впрямь уже долго нет. Это решительным образом поубавило ее спесь.
– Я предупреждал, – мрачно ответил Эгин.
Он взялся за один из сброшенных тросов и, набрав воздуха до самого желудка (как ему хотелось думать), вновь нырнул.
«Я, конечно, предупреждал. Но я мог бы разрубить ключ‑улитку еще две минуты назад. Поток звуковой магии прервался бы и тогда Вуймолу не угрожала бы опасность. По крайней мере, опасность, исходящая от нас. До чего неприятно все‑таки чувствовать себя своекорыстной сволочью…»
Эгин разгребал воду бесконечно долго. С непривычки уже на пятой сажени разболелись уши. Взором Аррума он видел, что тварь беснуется втрое от прежнего. «Да когда уже сдохнет, зар‑раза!?»
Когда Эгин был совсем близко от Вуймола, в мозг ворвалась убийственная какофония. «Смерть!»
Он не думал, что сил у него осталось так мало. Почему‑то Эгин надеялся, что сможет продержаться еще пятнадцать‑двадцать ударов сердца, которые необходимы для того, чтобы успеть обвязать Вуймола и себя тросом.
Первый же удар звуковой магии бросил Эгина в густой, омерзительный ил рядом с Вуймолом. Боль заполнила все тело, от кончиков пальцев до сердца.
«Старею…»

2

Первый поэт столицы Сорго Вайский задул свечу и, шаркая шлепанцами, поплелся в спальню, откуда доносилось бодрое похрапывание его молодой жены Лормы.
Он провел исключительно вдохновенный день. Поэма о ре‑тарской войне была окончена. На этот раз он справился быстро. И Сиятельная наверняка будет в восторге!
Конечно, он не расскажет Сиятельной о том, что у него появился соавтор, странный хромоногий юноша по имени Кальт, которому он обязан самыми проникновенными эпизодами своей поэмы. Безусловно, именно он, Сорго, облекал в рифмы то, что рассказывал ему его гость. Но если б не рассказы Кальта, что, спрашивается, он облекал бы в рифмы?
Уже не раз Сорго благодарил судьбу, которая свела его с Кальтом в день после памятного пиннаринского землетрясения.
В тот день он шел по Желтому Кольцу, дивясь и ужасаясь картинам, которые ежеминутно открывались его взору. Много странного и страшного увидел Сорго на улицах города. Все это надлежало принять в себя, впустить в рассудок и сердце, дабы слова и строки грядущего «Плача по Пиннарину» не солгали ни в чем, поведав читателям правду, только правду и ничего, кроме правды о самой жестокой катастрофе, постигшей княжество со времен Тридцатидневной войны.
Проведя в затопленной несчастьем и болью столице несколько часов, Сорго утратил свежесть восприятия и катастрофически отупел. Однако нагой юноша, обернутый в одно оранжевое атласное покрывало с шелковыми кистями, сразу привлек к себе внимание придворного поэта.
Уронив голову на руки, юноша сидел на обломке упавшей колонны и тихо напевал песню. Юноша был худ, длинноволос и некрасив. Казалось бы, мало ли обезумевших юношей ходит по разоренному Пиннарину? Но этот был совершенно особенным.
Слова песни, которую распевал парень, были словами древнетарского языка. Мертвого языка, на котором не говорили уже по меньшей мере двести лет! У Сорго, считавшего себя докой в сравнительном языкознании, перехватило дыхание.
«Красавица, не прячь от людей
Свой ясный взор под пышную прядь!»
– машинально перевел Сорго. «Так это же пели еще во времена Элиена Звезднорожденного! Экий эрудит этот юноша!»
Сорго остановился. Желание заговорить со странным юношей было непреодолимым.
И хотя обстановка явно не располагала к просвещенным беседам, он подошел к безумцу и спросил.
– Ты знаешь, кто сочинил эту песню, милейший? – Сорго был уверен, что его собеседник не принадлежит к дворянскому сословию. Уж больно жалкий вид он имел и уж больно грязным представлялось его тело. Но врожденная вежливость заставила его прибавить обращение «милейший».
– Никтоже может отвечати. Так песнь пети в краю моим отчем, – ответил юноша, с интересом поглядев на Сорго.
От этого глубокого, неюношеского, а какого‑то по‑старчески проницательного взгляда Сорго стало не по себе.
– Где же твой отчий край? – спросил Сорго, дивясь странному архаическому варанскому юноши. «Небось, при дворе Инна окс Лагина говорили приблизительно так же,» – ухмыльнулся Сорго.
– Во млеце времени край мой отчий есть, – нехотя отвечал юноша, поплотнее закутываясь в свое несусветное покрывало.
«Видимо, все‑таки сумасшедший», – с сожалением вздохнул Сорго. Хотя ответ юноши, который считал, что его отчий дом растворен в молоке времени, порадовал Сорго как поэта и тонкую натуру. Уходить ему не хотелось.
– Тебе трудно говорить на варанском? – спросил Сорго.
– Так, господаре. Зело трудно, – кивнул юноша. – Ре‑тарске наречие глаголити.
Сорго возликовал. В кои‑то веки ему случается применить свои познания в древнетарском, которые он считал недюжинными.
К счастью для Сорго, разговор, завязавшийся после того, как юноша перешел на ре‑тарский – который на деле являлся древнетарским, как и слова песни – потряс поэта до глубины души.
Юноша рассказал ему свою историю. И хотя Сорго понял не больше трети рассказанного, ее с лихвой хватило на то, чтобы заинтриговать его.
Оказалось, что юноша вырос в Северной Лезе, где дед научил его языкам. Оттуда его похитили разбойники. Однако во время землетрясения эти разбойники погибли, а он едва сбежал из их разрушенного дома, завернувшись в украденное покрывало. Заветная мечта юноши – вернуться домой.
Также выяснилось, что тезка великого северянина не ел с самого утра. И что ему трудно ходить, поскольку его нога вдруг начала хромать.
– Я приглашаю тебя к себе домой. На обед, – сорвалось с губ Сорго после того, как они проговорили с юношей около часа.
Юноша согласился. По его уверениям, он не знал, что делать дальше. Спешным шагом, чтобы не привлечь к себе внимание какого‑нибудь случайного идиота из Опоры Благонравия, ведь юноша по‑прежнему был наг, Сорго и Кальт, чье имя Сорго уже успел узнать, направились к дому поэта.
Хромой юноша оделся и помылся, сразу же приобретя вполне придворный вид. Он держался с достоинством и двигался с воистину царственной нерасторопностью.
А когда Сорго обнаружил, что познания Кальта распространяются не только на древнетарский язык, но и на древнюю историю, где они просто неисчерпаемы, Сорго понял, что никогда не простит себе, если даст этому странному юноше уйти из его дома сразу после обеда и не предложит ему стол и комнату в своем доме.
Он понял, что из разговоров с Кальтом может родиться нечто большее, чем просто пара‑тройка стихотворений. Из рассказов юноши про полководцев древности, отличающихся такой живостью и таким знанием деталей, вполне может получиться целый роман в стихах! Роман‑эпопея, который сделает из Сорго Вайского не просто придворного поэта. А классика, гения, божество литературы.
«И я в нем не ошибся!» – ликовал Сорго, укладываясь рядом с сопящей Лормой.
В его голове вращались выбракованные стихи из поэмы о ре‑тарской войне.
Кальт Лозоходец в обличье Ларафа окс Гашаллы мирно спал в спальне, расположенной этажом ниже. В той же самой, где некогда спал Эгин.

3

Возвращение в сознание было резким, как пощечина.
Эгин зашелся в кашле, согнулся пополам и изрыгнул мощный поток воды, которому позавидовал бы иной дельфин пиннаринских фонтанов.
Его била дрожь. Ощущение конечного, гибельного, беспредельного холода заполняло все тело. Словно бы его заточили в ледяную глыбу, а потом через месяц разморозили и оживили. Да только схалтурили преизрядно, поскупились на кроветворные эликсиры и в жилах осталась холодная водица, а не горячее красное вино уроженца Варана.
Эгин перевернулся на спину и открыл глаза. Точнее, обнаружил, что глаза‑то его, похоже, и так были открыты, да вот только не видят ровным счетом ничего.
В толще черного хрусталя небес не было ни звезд, ни луны, ни солнца. «Что я вижу и вижу ли я что‑то?»
– Эй! – выкрикнул Эгин что было мочи.
Он не услышал собственного голоса.
– Эээй!!!
Эгин снова закашлялся.
Сплюнул пригоршню желчи.
На ощупь заключил, что лежит на досках. Видимо, все той же лодьи спасателей‑на‑водах.
В ушах зашумело, словно по сторонам низвергались четыре рокочущих водопада. Почему четыре – Эгин не знал, но образ этого числа неожиданно представился ему с надчеловеческой, беспредметной внятностью.
Эгин сел, подтянув ноги к подбородку. Если так продлится дальше – он умрет через несколько минут. Просто замерзнет насмерть.
Вспыхнувший свет полоснул в первую очередь даже не по глазам – по сознанию. Словно бы солнце зажглось не над Ильвесским хребтом, не на шпиле царской резиденции, а под черепным сводом.
Вместе со светом возродились звуки.
– Да, брате, это почище Волшебного театра, – прошептал один из спасателей‑на‑водах прямо над ухом Эгина.
– А то! Она ж, царица, только начинает еще. Ты сейчас не то что театр, а и свое имя позабудешь, – ответили не шепотом, но вполголоса.
– Ваша светлость… ваше величество… разрешите представить вам… – это был голос, похоже… Лилумы!
Какая‑то женщина лопотала на ре‑тарском. Кто‑то – на варанском. Этот «кто‑то» был опознан Эгином как Есмар. Он сбивчиво объяснял, что в соответствии с предсказанием имеет честь являться ее, госпожи Итской Девы, законным супругом.
– Я полагаю, госпожа Итская Дева или, точнее, Царица Озера и Города, нас пока что просто не слышит. Учитывая, что печатей еще три, я бы посоветовал всем присутствующим сбиться в кучу на корме, накрыться чем есть, зажмуриться и благоговейно примолкнуть. Проще говоря – заткнуться, – заключил Милас, слегка повысив голос.
Эгин наконец начал различать отдельные силуэты. Да, он в лодье, которая по‑прежнему битком набита народом и по‑прежнему ошвартована у колонны с капителью в виде женщины‑рыбы.
А на носу судна – все то же деревянное изваяние девочки.
Все то же? Деревянное?
Эгин напряг зрение до крайнего предела.
На носу лодьи стояла девочка. Довольно высокая для своего возраста, который, согласно легенде, был равен одиннадцати годам.
На ее плечах висела длинная крупнозвенчатая кольчуга. Не стальная, не бронзовая и вообще не металлическая. Именно из‑за неопределенного цвета и фактуры кольчуги Эгин не сразу ее разглядел и принял девочку за прежнюю деревянную статую.
Еще пара секунд – и он наконец понял. Легендарная одежда Итской Девы была изготовлена из кольцевых спилов полых костей или бивней какого‑то животного. По цвету она почти полностью совпадала со светлым деревом, из которого была вырезана статуя.
Царица Озера и Города стояла к ним спиной и, похоже, действительно не слышала и не видела никого. Есмар, который топтался у первой ступени лестницы на носовую площадку, пока еще не решился приблизиться к ней. Как и Лилума, как и Вуймол…
«Жив, маленький гаденыш! Жив!» – сквозь холод, владевший членами Эгина, наконец прорвался тонкий лучик тепла.
Итская Дева подняла руки.
Эгин непроизвольно проследовал взглядом вслед за кончиками ее пальцев.
Такого ему видеть еще не приходилось. Восточная половина неба была свободна и от тумана, и от туч. Впервые за шестьсот лет над Итом светило солнце.
Однако прямо у них над головой творилось нечто неладное.
Там облака будто уплотнились, сбившись в дикие зеленовато‑коричнево‑черные острова и архипелаги. А дальше к западу и до самого горизонта тянулась непроглядная завеса тяжелых туч, передний край которых оканчивался приблизительно над Сермельской плотиной.
Все это напоминало карту какой‑то большой неведомой земли. И если бы только Эгин не был оглушен происходящим, он бы сообразил, что на небесах сейчас отразился перевернутый Синий Алустрал во всем своем чужом и пугающем великолепии.
Солнце на востоке разгоралось все ярче. Теперь оно палило по‑летнему немилосердно.
– Пошла вторая печать… – пробормотал спасатель‑на‑водах.
Многие поспешили последовать совету Миласа и накрылись кто чем попало – плащами, снятыми камзолами, кусками парусины. Лилума безо всякого стеснения натянула на голову подол своего платья, обнажив худой зад.
Этот сомнительный искус стал последним, что разглядел Эгин во время второго приступа волхованья Итской Девы. Он крепко зажмурился и лег лицом вниз на дно.
Пекло длилось более получаса. В нем, как и в запредельном холоде до этого, вновь растворились все звуки, эмоции, ощущения.
Когда вторая печать возвестила о своем исчезновении громоподобным рыком и когда Эгин получил возможность вновь открыть глаза, оказалось, что берег, город и открывшееся было солнце затянуты густым белым паром.
– Ну и баня, – сказал Эгин вслух.
– Вы очнулись! – к нему подскочил Есмар.
Он, похоже, оставил надежды докричаться до Итской Девы в ходе свершения ею судьбоносного обряда. Его интерес переключился на скромную персону Эгина‑утопленника.
– Уже давно, – проворчал Эгин. – Сдается мне, вас есть с чем поздравить, милостивый гиазир Есмар.
– По правде сказать, это все Милас и его друзья с серьгами. Гадина‑то в подводной комнате живучей оказалась, как кошка…
– Если б как кошка, – хохотнул Милас, проявляясь из клубов пара.
С внука Эриагота можно было ваять ключевую фигуру скульптурной группы «Последние защитники Ордосской крепости».
Поперек лба в дополнение к двум старым шрамам тянулась новая кровавая борозда. Правая рука Миласа была подвешена поперек груди на ремне от мечевой перевязи. Она распухла и посинела до самого плеча. И даже на шее Миласа виднелись темные разводы.
– Яд? – спросил Эгин.
– Похоже на то. Если б пальцев на семь дальше пошел – сдох бы, как собака. Но как только Дева ожила и пошла печати крушить, боли как не бывало.
– А у меня все тело на кусочки разваливается, – признался Эгин.
– Это как раз нормально. Сейчас полстраны ходуном ходит, не только мы с вами. Но если б вы только знали, Эгин, как мы вам признательны! Пожалуй, если б луну сняли с небес и утопили ее в море Фахо, это было бы ничто по сравнению с вашим подвигом.
«Ишь, заговорил. Видать, и впрямь внук Эриагота».
Вслух Эгин сказал:
– Но ведь стража кольчуги все равно добивали вы?
– Да. Сперва мы вытащили вас с Вуймолом. На нас‑то звуковая магия не действует, я и сам сразу этого не сообразил. Потом мы нырнули проверить, мертва ли тварь. Выяснилось, что мертва, но лишь отчасти. Пришлось добивать вручную. Однако ставлю все свои искусства против медяка, что без магического удара с ней вообще невозможно было бы управиться…
Следующая печать едва их всех не погубила.
После хлада и пекла Итской Деве пришел черед отпустить воды.
Первая же волна, пришедшая из центра Сигелло, без труда перекатилась через крутобедрую лодью, сбила всех с ног и ушла к набережной.
Вторая, выше предыдущей, сорвала капитель с вершины колонны. Многопудовая каменная дура чудом обминула спасателей‑на‑водах, разобрала по досочкам полборта и ухнула в воду.
Но убийственной третьей волны они, затаившиеся в ожидании худшего, так и не дождались. Вместо нее пошел дождь, невероятной штормовой мощи ливень.
Однако, в отличие от преодоления первых печатей, это делание не ввергло их в тишину и бесчувствие.
Просто закипел под дождем итский плес, в лодье начала стремительно прибывать вода, на улицах города забурлили потоки и водопады.
Эгин обнаружил себя стоящим по колено в воде.
Что – опять куда‑то плыть? Он понимал, что не одолеет сейчас и пяти саженей. Героическая повесть об удивительных деяниях стремительно превращалась в унылый плач по двадцати утопленникам.
Все работали на спасение – кто кружкой, кто сложенными ладонями, кто улиточьей раковиной, кто крышкой от сундука. Между тем, скоро они уже стояли в воде по пояс, а невдалый Вуймол – тот и вообще по грудь.
Эгин не уловил того момента, когда Итская Дева неожиданно развернулась всем телом. Она стояла и смотрела сквозь них темными выразительными глазами, едва заметно поводя из стороны в сторону раскрытыми ладонями.
Впрочем, сколь бы ни был выразителен и глубок ее взор, в нем было не больше участия и тепла, чем в изумрудных зраках элтера.
Эгин отшвырнул сапог, который пользовал в качестве экстренного средства по удалению воды. И, оскальзываясь на рассыпанных по дну «вещичках» Миласа, пошел к Деве.
«Вот так… Искал спасения Лагхи. Спас какую‑то неведомую сущность. Да и не я, по сути, спас… Я только так, как говорится, лучинку подержал. А ей, скотине итской, все равно…
Это мы ее видим, мы о ней думаем. А она нам только открылась, она только соизволила прийти к нам, когда таки докричались. Но она же сейчас – на горе Ильвес. Она же – в небе. Так высоко, что три дня будешь падать – донизу не долетишь. Она же сейчас ниспадает дождем, она же после изойдет льдом и снегом, возвращая Ит на круги природных хождений из зимы в весну, из весны в лето…
Ей ли сдался Есмар, худосочный отпрыск Ваи? Или Милас, проходимец‑одиночка из здешнего кочевого сводика равновесьица?
А уж до меня тебе так и вовсе никакого дела нет!»
– Она же сейчас ходит краем Золотого Цветка, – тихо подсказала Итская Дева.
Эгин, восходящий на носовую площадку, поскользнулся на последней ступеньке и, чтобы удержать равновесие, был вынужден схватиться за край ее костяной кольчуги.
– И нисходит в жерло его, – чуть громче добавила она.
Две не по‑детски крепкие руки взяли Эгина за плечи и поставили его вертикально.
Эгин не мог понять как и почему, но он оказался одного роста с Девой.
– Стоит мне протянуть руку – и я достану семя чужой души, застрявшее на краю Золотого Цветка. Оно там, пока цела четвертая печать! Но ты оскорбил меня.
– Прости мне мои недостойные мысли и достань, Царица. Я не знал, что ты уже вочеловечилась. Мне мнилось, что твоя сущность пребывает только в стихийных аспектах.
– Я не понимаю.
Теперь она стала похожа просто на девочку‑подростка.
– Однако это не мешает моему гневу, – высокопарно добавила Дева.
– Да? Да!? А если я сейчас позову твоего мужа и он попросту отберет у тебя свадебный подарок, даст коленом под зад и поминай как звали!? Возможно, это помешает твоему гневу, Царица? Пока ты полностью не изошла из стихийных аспектов в свое новое тело, ты ведь вполне обратима, душенька!
Эгин сам пугался собственных обещаний, но поделать с собой ничего не мог. Уж больно его разозлили манеры сопливой царицы.
«Сопливая царица», – твердил он себе, глядя в ее лицо, оформленное неведомыми скульпторами запредельности. Всю волю Эгин направил на то, чтобы не пасть жертвой магнетизма царицыной красы.
Есмар и Милас что‑то протестующе гомонили, но он не обращал на них внимания. Ладно им, непривязанным. Поплавают немного, обсохнут – и гуляют себе дальше героями.
А он, Эгин, останется с кукишем, то есть без Лагхи. То есть без Овель. То есть без смысла.
Итскую Деву пробила странная конвульсия. Лицо ее на мгновение утратило тонкость черт, вернувшись в состояние грубой деревянной маски. Эгин испугался, не довел ли своими угрозами несчастную повелительницу стихий до банальной истерики.
– Тут слишком шумно, – новым, милым голоском сказала Царица. – Все путается, и не только у тебя в голове. Забудем глупое. Держи!
Это был бутон какого‑то крупного цветка на мясистом стебле.
Эгин взял его, отчего‑то расплываясь в улыбке до самых ушей. «Ну и что?»
Бутон в его руках раскрылся и Эгин наконец сообразил, что это лотос.
Полупрозрачная человеческая фигурка размером с палец помахала ему рукой.
– Эгин, вашей улыбке сейчас завидуют все душевнобольные от Када до Магдорна. Жаль, нету у меня зеркала… – голос Лагхи звучал вполне сносно. По крайней мере, не пискляво, как можно было ожидать от такого коротышки.
Не успел Эгин ответить, как бутон закрылся.
– Теперь его не затянет в Золотой Цветок? – спросил Эгин у Девы.
– Гостя Белого Цветка в Золотой не затянет, – покачала головой Царица.
По ногам Эгина ударила волна.
«Есмар! Милас! Они же тонут!»
Он обернулся и понял, что бояться нечего. Как две стайки мокрых, нахохлившихся воробьев, на фальшбортах расселась вся компания.
По всем законам природы лодья спасателей‑на‑водах должна была давно лежать на дне. Однако она, похоже, собиралось пережить и ливень, и взлом четвертой печати.